Потрясение и свет, потрясение и мрак

(отрывок статьи)

 

Хосе Монсени

 

Sidération et ténèbres, telle est au contraire du mot d’esprit la conjonction

qui en ces scènes nous fascine de sa brillance de charbon.

 

J. Lacan, «Kant avec Sade»

 

Потрясение и мрак, таково — по контрасту с остротой — сочетание,

которое завораживает нас в этих сценах своим угольным блеском.

 

Ж. Лакан, «Кант с Садом»

Опыт психического потрясения [1] субъекта может принимать и другую форму. Она особенно интересна по своему характеру и контрасту с тем, что мы только что описали; она особенно полезна для нас, когда речь идет о некоторых чертах, регулярно встречающихся у субъектов, затронутых психосоматическими феноменами. Это переживание потрясения, возникающего у субъекта, ставшего жертвой встречи с наслаждением Другого. Наиболее очевидной его формой была бы садистская сцена. В тексте «Кант с Садом» Лакан очень точно выделяет его в паре означающих, выбранных для того, чтобы четко обозначить противоположность потрясению-озарению при встрече с остротой: «потрясение и мрак». <…>

В [садистическом] повторении субъект каждый раз будет занимать место субъекта, уничтоженного в угоду стремлению Другого к наслаждению, не ждущего ни слова, ни даже крика, который мог бы стать призывом по ту сторону стонов боли. Это не значит, что беззвучного, немого крика нет вообще. Он представляет пациента и выявляет измерение ближнего. <…>

Если в аналитическом процессе мы сможем добиться ниспровержения этого безмолвного крика таким образом, чтобы субъект смог распознать его как крик-призыв, это может ознаменовать начало процесса субъективного движения к освобождению. <…> И если крик субъекта, его голос, сумеет связаться со смыслами, которые приходят к нему от Другого, признающего их в качестве призыва, тогда этот другой может перестать быть наслаждающейся инстанцией и предстанет кем-то, кто оживлен желанием, тем изначальным желанием, о котором говорит наш субъект, точнее, предполагает, что хочет что-то сказать. Тогда возникает структура субъекта как эффект языка, ибо, когда Другой говорит, что крик означает то или иное, он в то же время утверждает, что этот субъект есть субъект означающего, а не только наслаждающееся существо. Ни то, ни другое не присутствует в сцене психического потрясения. Такие моменты благоприятствуют психосоматическим феноменам. Мы наблюдаем это время от времени у некоторых невротиков, отмеченных психосоматическими феноменами, а также постоянно — у очевидно психосоматических субъектов.

Случай Луи

 

Луи совершенно лысый. Он пришел ко мне, потому что кто-то ему сказал, что его расстройство имеет психосоматическое происхождение и что меня интересуют подобные проблемы. В его семейной истории ярко выражены амбивалентные отношения с отцом, которого он любит и боится одновременно; когда Луи был подростком, какое-то время он работал под началом отца. Затем пациент, вопреки отцовской воле, пошел работать на завод, одновременно получая университетское образование. Когда он закончил обучение, ему предложили повышение по службе, и он перешел от должности рабочего к управляющему. Луи осознал, что превзошел тот статус, в котором ранее отождествлял себя с отцом, и таким образом — благодаря своему новому званию — преодолел отца. Но в тот день, когда он отправился на работу в своей новой должности и должен был встретиться с директором, по пути из дома на завод он впервые осознал, как сильно у него выпадают волосы.

Структура этого пациента в высшей степени отмечена нарциссизмом, что ясно видно из его рабочих и любовных отношений. В работе он серьезно встревожен тем, что коллега, которому он дал повышение, займет его место. Как в рассказе Эдгара По «Вильям Вильсон», этот другой становится все более похожим на него. Наш пациент с ужасом размышляет над тем, насколько коллега похож на него в плане семейной и профессиональной истории. Луи отмечает, что день за днем этот коллега развивает навыки, идентичные его собственным, и, помимо продвижения в рыночной сфере, эти навыки позволяют ему устанавливать лучшие отношения с другими. То, что он видит, как другой постепенно заменяет его, ввергает Луи в тревогу. И он горько сетует о том, что сам был инициатором выдвижения этого коллеги. Проблем хватает и в любовной жизни. В ней мы выделяем основные черты, определяющие отношения этого субъекта с женщинами. Пациент рассказывает следующий эпизод из подросткового возраста: ему посчастливилось встречаться с девушкой, которая вызывала восхищение всего класса. Его в ней интересовало то, что, видя ее рядом с ним, все оценивали его триумф, поскольку у него была самая красивая и желанная девушка. Однако именно это покажется ему впоследствии невыносимым, и в конце концов он потеряет ее. Она оставит его ради другого. Эта история вызывает у него чувство унижения и бесконечного горя.

На сеансах Луи проявляет себя в форме навязчивой речи, в которой он, как кажется, не участвует, даже когда рассказывает о ситуациях, которые должны его задевать или причинять ему боль. Кроме того, он никогда не устанавливает никаких смысловых отношений между выражениями, которые могли бы с очевидностью быть услышаны как метафоры, как пример — выражение «это как потерять все волосы» [2], которое он часто употребляет, чтобы обозначить опасность, наказание или несчастье. Он никак не связывает эти опасности и это выражение со своим психосоматическим феноменом. Таким образом, существует явная трудность в том, чтобы открыть в высказываниях этого пациента измерение, нацеленное на бессознательное по ту сторону сказанного. Сеансы постепенно принимают характер каторжных работ, где субъект постоянно удовлетворяет требованиям других: его жены, аналитика и всех, кого он может представить.

Именно в этом контексте остановка, предпринятая на одном коротком сеансе, провоцирует возникновение фундаментальной сцены из жизни этого субъекта, сцены, разоблачающей его субъективную позицию. После вмешательства аналитика, который прервал сеанс, пациент испытывает неудержимый гнев и немедленное желание уйти, так как вмешательство аналитика, очевидно, имеет для него значение агрессии. Аналитик с большим трудом его успокаивает, и тогда, заметив его миролюбивую позицию, анализант в русле ассоциаций выдает фундаментальную для его жизни сцену: однажды, посланный отцом за спортивной газетой под названием «Dicen», наш субъект замешкался на улице, играя в футбол с другими детьми. Через некоторое время отец пришел в ярость и, не говоря ни слова, снял ремень и отхлестал его на глазах у всех остальных детей. На сеансе испытуемый еще раз повторяет, что в этой сцене он ничего не говорит, ни о чем не думает, ничего не выражает. Он будто низводится до своего тела, мешка для органов, который получает удары. Именно эта нехватка артикулированного ответа показалась нам решающей, хотя и была вытеснена, подавлена и отложена на потом.

Субъект потрясен. Он не заторможен и не озадачен, он именно потрясен. Эта сцена, которая произошла, когда ему было 5 или 6 лет, является прототипом его отношений. И ее повторение станет тому свидетельством после того, что пациент сообщит на следующем сеансе. Он рассказывает, что произошло после предыдущей встречи: на следующий день, когда он покидал гараж, под ошеломленным взглядом консьержа автоматическая дверь сорвала крышу его машины. Тогда субъект объясняет свое твердое решение подать жалобу на компанию, производящую эти двери, чтобы ему выплатили ущерб, нанесенный автомобилю. Возможно, в конце концов он получит ответ. Тем не менее постепенно Луи распознает отчасти бессознательное измерение acting out в рамках этого несчастного случая, поскольку признает, что к тому времени, когда дверь начала опускаться, он мог бы остановиться и избежать «свежевания» верха своего автомобиля. Но вместо того чтобы остановиться, он ускорился, тем самым бросив свою машину под резак дверей.

Повторение структурных элементов детской сцены очевидно. Дверь повторяет насильственные действия отца, и в этом смысле жалоба на тех, кто ее изготовил, равносильна тому, чтобы заставить отца заплатить за причиненное пациенту зло; за исключением того, что, будучи не в состоянии прямо заявить что-либо своим словом, субъект демонстрирует ущерб другому, чтобы тот вмешался. Ожидание этого вмешательства оставляет субъекта полностью беззащитным, и взгляд других оказывается основополагающим. Взгляд людей на улице из сцены его детства повторяется здесь во взгляде консьержа, на которого Луи выплеснет всю свою ненависть, когда тот откажется свидетельствовать в его пользу перед производителем гаражных дверей. Этот эпизод вызывает в нем немой призыв к участию его отсутствующей в тот момент матери — участию в том, чтобы заставить отца заплатить за излишки наслаждения. Облысение — это очаг поражения, которое немым образом свидетельствует о следе безумия этого наслаждающегося Другого и об отсутствии кого-либо, кто мог бы его преградить и тем самым создать регистр закона, обязательств и наказания.

Мать должна была бы помешать отцу отдаться собственному наслаждению в момент осуществления того карательного действия. Отец должен был бы скорее придерживаться означающего закона, который превыше него. Хотя в основе своей отсылка к закону всегда более или менее произвольна, она обладает заслугой противостоять каждому в его утрате. В этом и заключается парадокс отцовской функции: она подразумевает исключение, из которого отец фактически делает необходимым подчинение закону в рамках каждого случая, но с другой стороны, она поддерживает показательную функцию, без которой отец не может долго функционировать и в которой он сам выступает в качестве субъекта, подпадающего под действие этого закона. Таким образом, очевидно, что закон вводит нечто по ту сторону одного (субъекта) и другого (подавляющего отца), и это узаконивает средства, которыми субъект может пользоваться, но также накладывает на него ограничения.

Садизм, о котором свидетельствует детская сцена, возникает не столько из избиения ребенка — бывают удары, имеющие символическую ценность и не предполагающие особого наслаждения у того, кто их совершает, — сколько из очевидной жестокости, с которой отец воспользовался своей властью. Что ранило субъекта больше, чем побои, так это унижение видеть себя уничтоженным на глазах других, которые, кстати, должны «по доверенности» взять на себя ту боль существования, от которой отнекивается мучитель.

У меня до сих пор остаются некоторые сомнения в диагностике этого субъекта, потому что вскоре после этого эпизода он прервал лечение, якобы потому, что больше не мог платить. Зачем ему платить, если его вечным должником является Другой? Его притязание на другого как добровольца, который объединится с ним, чтобы противодействовать наслаждающемуся другому, напоминает нам о притязаниях параноика, этакого Шребера, которые нарушают природный порядок, чтобы противостоять наслаждающемуся, господствующему над ним Богу.

Вмешательство аналитика заставило проявиться метку наслаждения, которая повторяла травматический опыт субъекта. Но столкнувшись с бесконечностью единого, он не смог сформулировать ее в означающих понятиях S1, S2, S3, так же как не смог заставить ее включиться в бессознательную артикуляцию, которая предоставила бы ему некоторую разгрузку наслаждения. Является ли это структурной невозможностью или выбором субъекта, который не хочет отказываться от этого наслаждения, заплатить истинную цену, которая позволила бы ему существовать и развиваться как субъекту желания $? Вот что еще предстоит выяснить по этому случаю. Со стороны аналитика мы также не исключаем трудности в том, чтобы соответствовать вызовам, которые ставят подобные пациенты. Стоит ли менять нашу психоаналитическую позицию, обращаясь к таким пациентам, исходя из других стратегий? Как сделать так, чтобы они смогли перейти от потрясения, погруженного во мрак, к тому светлому потрясению, которое может возникнуть от оговорки, остроты и сновидения, когда субъект подключился к бессознательному?

В нескольких случаях, когда все развивалось благоприятно, будь то с помощью психоанализа или с помощью техники игры на сеансах с детьми, мы обнаружили, что техника смены ролей олицетворяет изменения интерсубъективной позиции и облегчает подготовительное действие, с помощью которого субъект сможет возникнуть как тот, кто отвечает. Таким образом, аналитик может отделить себя от места наслаждающегося другого, чтобы сделать присутствующим Другого как место бессознательного знания.

Напомним, что в «Комментарии к докладу Даниэля Лагаша» Лакан подчеркивает важность обращения с воображаемыми отношениями, поскольку то, что приводит субъекта в поле Другого, — это его потребность видеть себя достойным любви в зеркальных отношениях и, следовательно, разместиться в регистре большого I. Таков сам ход переноса. Эта привязка к полю Другого как месту высказывания является нашей основной целью, если мы хотим вырвать субъекта из динамики терапевтической подстройки на уровне образа i(а), чтобы дать ему возможность реализовать опыт фантазма $ ◊ а, чье ослабление несомненно оказывает воздействие на психосоматические феномены, как мне удалось показать в статье, опубликованной в «La petite girafe».

Итак, можно сказать, что субъективная позиция индивидов, отмеченных психосоматическими феноменами, затрудняет их вхождение в аналитический опыт. Однако только психоанализ пытается помочь этим субъектам таким образом, который предполагает, что субъект перестанет быть объектом садистского вмешательства, чтобы превратиться в субъекта бессознательного, желающего, сияющего и ответственного, точнее, способного отвечать. Только в анализе выход из потрясения может быть сделан по пути желания.

Когда субъект рассматривается исключительно в медицинской оптике и когда перестают прислушиваться к его возможному ответу на уровне речи, врач и пациент рискуют впасть в повторение садистского порядка. Не будем возмущаться, не будем удивляться внутреннему родству, существующему между врачебным поведением и садизмом. Скорее, рассматривая этот способ, можно было бы сказать нечто интересное о медицинской этике, на которую мы недостаточно проливаем свет, когда пытаемся объяснить ее так называемым медицинским гуманизмом. Маркиз де Сад интуитивно разглядел это, обрисовав фигуру Сен-Фона.

Перестанет ли так называемая современная медицина заводить в тупик субъекта, который проживает в больном теле? Перестанет ли она заниматься только воображаемым выявлением болезней, исключая самих больных, их субъективное существование? Когда одной из таких «болезней» является эффект, оказанный на тело психическим аппаратом, ситуация повторяется и оставляет больного в потрясении, то есть безмолвным, безответным, что замыкает его на темной сцене наслаждения Другого, беспощадного Сверх-Я.

Мы считаем, что психоанализ обязан выступить свидетелем в сфере медицины и настоять на том, что помимо ухода за телом необходим еще один вектор внимания, в частности, в сторону так называемых психосоматических субъектов. Подобное особое слушание — предложение, сделанное пациенту не только как возможное излечение психосоматического феномена — оно не всегда случается вовремя, — но и как иной, менее психосоматогенный способ существования.

 

 

Ссылка на оригинал статьи:

https://www.cairn.info/revue-l-en-je-lacanien-2004-2-page-93.htm

 

Перевод Вероники Беркутовой

Текст перевода представлен для ознакомления,

переводчик не извлекает никакой коммерческой выгоды

и не преследует цели его распространения.

 

 

Сноски и примечания:

 

[1] В русском языке нет устоявшегося перевода понятия «sidération». В данном тексте мы следуем за вариантом перевода А. Черноглазова, сделанного в статье «Кант с Садом», где фраза «sidération et ténèbres» звучит как «потрясение и мрак». Однако важно отметить, что более точным по смыслу в рамках текста Х. Монсени является перевод понятия «sidération» как «психического оцепенения». К сожалению, в такой форме потерялась бы интересная двусмысленность, которая позволяет использовать «потрясение» в положительном смысле слова — как удивление, изумление, например, при встрече с остротой или другими образованиями бессознательного. Тем не менее рекомендуем иметь в виду, что всюду, где «потрясение» стоит в паре с «мраком», то есть связано с травматическим психическим опытом, можно пристегивать к нему значение «оцепенения».

 

[2] Субъект использует здесь просторечное испанское выражение «se te caera el pelo», буквально: «ты потеряешь от этого все волосы»; сходно с французским выражением «le ciel va te tomber sur la tête», «небо упадет тебе на голову». Используется в том случае, если человек столкнулся с какой-то сложной проблемой или получил неожиданное, поразившее его известие. В русском языке примерными аналогами являются устойчивые выражения «как гром среди ясного неба», «как снег на голову», «как обухом по голове».

© 2012-2020, «Свободное психоаналитическое партнерство».