Семантика времени через призму лингвистики и психоанализа

 

Владимир. — Быстро время прошло.
Эстрагон. — Оно бы и так прошло.
Владимир. — Да. Но не так быстро. 

 

С. Беккет «В ожидании Годо»

Время — одна из самых интересных и сложных категорий, изобретенных человеком. Сложнее ее, пожалуй, только язык и системы родства. В различных философских концепциях можно встретить разные классификации и определения времени: абсолютное и относительное, цикличное и линейное, абстрактное и конкретное, вечное и одномоментное, открытое и замкнутое, объективное и субъективное.

Как отмечает «Философский словарь», философы-идеалисты отрицали зависимость времени от материи и рассматривали его «то как формы индивидуального сознания (Беркли, Юм, Мах), то как априорные формы чувственного созерцания (Кант), то как категории абсолютного духа (Гегель)» [1]. Материалисты подчеркивали объективный характер времени, его универсальность и всеобщность. Время представлялось им необратимым, поскольку всякий материальный процесс развивается от прошлого к будущему. Однако современная физика, основывающаяся на теории относительности, полагает, что течение времени далеко не так однозначно, как представлялось: оно зависит от скорости движения тел, массы вещества и порождаемого им поля тяготения и потому при определенных условиях может меняться, что подтверждают различные естественнонаучные наблюдения.

«Процессы бессознательного находятся вне времени» [2], — таков один из постулатов психоанализа, что лег в основу конференции «Время психического» [3]. Но о каком времени в данном случае идет речь? Как уже неоднократно отмечалось, эффекты последействия, феномены травмы и навязчивого повторения, понятие истории субъекта, темпоральности психоаналитического сеанса являются невероятно значимыми для практики психоанализа. Однако все они имеют смысл, только если отказаться от словарного определения времени как формы последовательной смены явлений, то есть от хронологического мышления, и говорить о логическом времени, о его субъективном восприятии.

Как нам представляется, свои аспекты этого логического времени можно выделить в каждом из психических регистров. В сфере Реального время связано с понятием ритма (прежде всего телесного — биения сердца, тока крови, дыхания), с феноменом лепетания, йазыка (lalangue) — иными словами, с самой пульсацией влечений. В области Символического — с течением речи, движением цепи означающих со всеми ее эффектами зацикленности, экивоков и двусмысленностей, разрывов и прерываний, сбоев и логических ходов; а также с многочисленными феноменами последействия, перезаписи бессознательных следов памяти. Сложнее всего выделить, какое отношение время имеет к регистру Воображаемого, и в этом месте и возникает вопрос: откуда берется представление о хронологическом течении времени, в чем это представление выражается и как взаимосвязаны понятие хронологического (связанного с последовательным расположением событий) времени и речь субъекта. Ведь на первый взгляд создается впечатление, что прежде всего именно речь, а точнее, сама грамматика многих языков, задает этот хронологический порядок.

Лингвистическая категория времени — это, согласно традиционному определению, «система противопоставленных друг другу рядов форм, обозначающих отношение действия ко времени его осуществления» [4]. Грамматические конструкции во многих языках отражают неопределенность и двусмысленность категории времени. Как бы мы ни рассматривали время, это всегда будет сопровождаться большим количеством вопросов.

Например, что значит «настоящее» время? В какой момент говорящий это настоящее время употребляет? Как пишет лингвист О. Есперсен, настоящее «теоретически — это точка, не имеющая никакой длительности, подобно тому как точка в теоретической геометрии не имеет измерений. Настоящий момент, "сейчас" — это только текучая граница между прошедшим и будущим, она все время движется "вправо" по линии, изображенной на схеме. Однако на практике "сейчас" означает промежуток времени со значительной длительностью, которая сильно меняется в зависимости от обстоятельств» [5]. Особенно это видно в индоевропейских языках, не утративших необходимость использовать в настоящем времени глагол «быть» как показатель состояния, например, в английском: «Hе is a man», «Hе is happy», «Hе is dead». Это все описания состояний с совершенно различным временным статусом, который будто бы уравнивается за счет одинаковости грамматической конструкции.

Интересно, что настоящее время в речи даже не обязательно связано с актуальностью событий. Так, оно нередко может означать констатацию факта, на самом деле относящегося к будущему: «Я уезжаю завтра» или «В воскресенье я ужинаю у сестры». В русском языке, так же как и в английском, и во французском, существует такое явление, как «настоящее историческое» время, которое грамматически «оживляет» повествование, невольно делает слушателей или читателей сопричастными тому, о чем говорится: «Игорь к Дону воинов ведет. Уже несчастий его подстерегают птицы по дубам; волки грозу подымают по оврагам; орлы клекотом на кости зверей зовут; лисицы брешут на червленые щиты. О Русская земля! уже ты за холмом» [6]. Есперсен отмечает, что своим происхождением настоящее историческое обязано народному языку, поскольку мифологическое мышление изначально актуализирует историю, создает ощущение, что все, о чем рассказывается, происходит прямо сейчас, на глазах у слушателей. Это время мифов, эпических былинных песен и волшебных сказок.

Мы сталкиваемся здесь с довольно любопытной ситуацией. Получается, что грамматическое настоящее время умеет передавать информацию, относящуюся не только к настоящему, но и к будущему, и к прошлому. Возможно, конечно, это обусловлено неопределенностью категории «настоящего», о которой мы уже упоминали, отсутствием каких-либо границ у данного отрезка времени. Ведь пока человек говорит, точка «здесь и сейчас» уже смещается в самом течении его речи. Но вместе с тем это уже подрывает представление о хронологическом порядке как чем-то незыблемом, о той непрерывной временной оси, на которой мы располагаем себя, когда говорим.

 

Другую проблему, связанную с классификацией времен, отметил лингвист Э. Бенвенист. Грамматическая система времен создает у стороннего наблюдателя иллюзию единства, хотя на самом деле употребление субъектом того или иного времени неравноценно и зависит от множества внеязыковых факторов. Бенвенист предложил выделять во временной системе французского языка два плана: план истории и план речи. В историческом плане события излагаются объективно, беспристрастно, так как не имеют отношения к самому субъекту. Поэтому в основном используются такие времена, как аорист (passé simple), имперфект (imparfait), плюсквамперфект (plus-que-parfait).

В речевом плане, который необходимо рассматривать в широком смысле — как «всякое высказывание, предполагающее говорящего и слушающего и намерение первого определенным образом воздействовать на второго» [7], — субъект становится центром восприятия времени, поэтому здесь возможны все времена (кроме, пожалуй, аориста (passé simple), за которым закрепилось значение «книжно-письменной» формы). Также в речи большое значение приобретают формы сослагательного наклонения, которое по-французски называется subjonctif, — уже в названии слышится первостепенность категории субъекта, подчиненности. И действительно, в большинстве случаев subjonctif во французском языке употребляется, когда необходимо выразить отношение одного субъекта к другому субъекту или предмету: желание, повеление, сомнение, чувства и т. д. К сожалению, в русском языке ничего похожего в грамматическом смысле не существует.

Интересно, что только в плане речи появляется время перфекта (passé composé), то есть такого прошедшего времени, которое имеет непосредственное отношение к точке отсчета «здесь-и-сейчас» и позиции субъекта во времени. Перфект совершенно не пригоден для того, чтобы устанавливать исторические связи событий, он устанавливает лишь «непосредственную связь между событием прошлого и настоящим моментом, в который событие вызывается в представлении говорящих» [8]. Таким образом, выясняется, что и категория прошедшего времени далеко не однородна: она включает в себя не только такие формы, которые должны отражать завершенность и незавершенность действия, но и формы предшествования одного действия другому или актуальному моменту, а также субъективную позицию говорящего. Подобные отношения и оппозиции, как пишет Бенвенист, и составляют «подлинную реальность языка» [9]. Иными словами, грамматическое время находится в поле логических взаимодействий и соотнесенностей (притом субъективно значимых) в большей степени, чем хронологических.

В работе «Конструкции в анализе» З. Фрейд, рассуждая о специфике психозов, обращает внимание на то, что в них содержится часть исторической правды пациента (например, в галлюцинации «возвращается нечто пережитое в прошлом, в затем позабытое» [10]), и советует не убеждать больного в бессмыслице его бреда, а в рамках психоаналитического лечения «освободить часть исторической правды от ее искажений и опор на реальное настоящее время и поставить ее на свое место в прошлое, которому она и принадлежит» [11]. Аналогичным образом работает и механизм вытеснения у невротиков, запускающий принцип смещения «из забытого доисторического времени в современность или в ожидание будущего» [12]. Все эти размышления приводят к выводу, что бессознательные процессы не знают времени (по крайней мере, дезавуируют его неумолимое хронологическое течение), но есть тот, кто собирает все времена в одной точке — точке пристежки, проживания, использования, пересборки опыта всей своей жизни в текущий момент (в частности, в момент невроза или анализа). Речь идет о говорящем субъекте.

Французские лингвисты Ж. Дамуретт и Э. Пишон полагают, что позиция я-здесь-сейчас (moi-ici-maintenant) является базовой точкой отсчета для использования любого грамматического времени (так же, как нарциссизм является платформой для разворачивания психического). Исследователи пишут, что «язык, естественно, сосредоточен на я-здесь-сейчас, то есть на говорящем человеке, учитывающем себя в тот самый момент, когда он говорит; это то, что можно назвать естественным нинэгоцентризмом (nynégocentrisme [13]) языка» [14]. Понятие нинэгоцентризма с греческого мы можем приблизительно перевести как «я-здесь-сейчасность». Это показывает, что наши представления о грамматической временной оси, почерпнутые, скорее всего, из каких-либо естественнонаучных дисциплин, ошибочны: точкой отсчета должно быть не прошедшее, и тем более не предпрошедшее время, но ситуация настоящего, сам момент говорения.

Однако чтобы коммуникация состоялась, необходимо совершить принятие позиции Другого, учитывать само его наличие (ведь даже мысленное обращение к самому себе ставит себя на место другого, слушателя, адресата коммуникации). Чтобы передать свою мысль, говорящий должен временно сбежать из тюрьмы я-здесь-сейчас, самой своей речью создать возможность присутствия другого. И одним из условий этого становится языковой код, который априори рассчитан на наличие собеседника. Именно посредством кода индивидуальный лепет ребенка переводится в речь, понятную окружающим (пусть даже для самого ребенка это воспринимается как насильственное ограничение).

Каждый язык предлагает свои варианты представлений о том, как можно выразить время. Например, одно из так называемых современных «примитивных» племен — индейцы пираха, язык и быт которых подробно описал лингвист и миссионер Д. Эверетт, — способно «только на высказывания, соотнесенные с тем моментом, когда эти высказывания произносятся, а не с каким-либо другим временем» [15]. Их культура, как представляется, полностью подчинена принципу нинэгоцентризма. Пираха различают все три времени: прошедшее, настоящее и будущее, но прошедшее время у них только одно, и оно обязано соотноситься с моментом речи. У пираха практически нет мифологии и религиозных воззрений, поскольку их наличие должно быть обусловлено системой представлений о прошлом и развитыми формами выражения прошедшего времени.

Антрополог К. Леви-Стросс отмечает, что «структура языка остается неизвестной говорящему до создания научной грамматики и что даже тогда она продолжает определять формы речи помимо сознания субъекта, так как она ставит его мышлению концептуальные пределы, которые он принимает за объективные категории» [16]. Категории языка изначально, а по большей части и в наше время, являются бессознательными для их носителей.

Во-первых, это говорит о том, что обычно люди не рефлексируют, что и как они говорят, — язык просто предоставляет для этого средства выражения (не только лексические, но и грамматические), которые воспринимаются по умолчанию как что-то само собой разумеющееся. Во-вторых, из этого следует, что человек не может преодолеть порог языка: принятие языкового кода является первоосновой для становления самого мышления. Поэтому для выстраивания своей истории субъект вынужден пользоваться уже имеющимися категориями: так, в современном русском у него в распоряжении есть три времени [17], а во французском — около 10 времен только в системе изъявительного наклонения и еще столько же — в других наклонениях. В третьих, напрашивается вывод, что мы можем подойти к знаменитому постулату о том, что процессы бессознательного находятся вне времени, еще и с точки зрения грамматики: в бессознательном не существует времени, поскольку время — одна из условных категорий, накладываемых на высказывание языковым кодом с нарциссической позиции говорящего здесь-и-сейчас, и логично, что в бессознательном события записываются совершенно иным образом.

Именно здесь мы можем подойти к ответу на вопрос, где искать связь времени с регистром Воображаемого. Субъект является точкой отсчета своей истории, и разворачивать ее он может в любую сторону — как прошлого, так и будущего, с учетом того, что в каком-то смысле ни прошлого, ни будущего в материальном, физическом воплощении не существует. Однако мы можем о них говорить, и в этом нам помогает время грамматическое. В указанном нинэгоцентризме, фокусировке на «я-здесь-сейчасности» и проглядывает взаимосвязь грамматического времени с воображаемым регистром. При этом категория времени выполняет еще одну важную функцию, связывая регистр Воображаемого с Символическим: она вводит фигуру Другого, по отношению к которому это я-здесь-и-сейчас определяется, и связывает события истории субъекта с другими событиями окружающей действительности.

Очевидно, что система времен, изначально присутствующая в индоевропейских языках, далека от того, что можно назвать научной объективностью. Как бы ученые ни стремились доказать, что лингвистические формы лишь отражают «реальность», на самом деле, грамматические языковые категории, такие как время или, скажем, род имен существительных, демонстрируют, что они ее создают, а не отражают; они задают векторы и логику восприятия окружающих явлений, что не может не оставлять определенных отпечатков на психике и бессознательном субъекта. Как прекрасно сказал писатель П. Хег, «мы не просто предоставлены времени. В каком-то смысле время — это то, в создании чего мы непрерывно участвуем. Словно в создании произведения искусства» [18]. Таким образом, значение времени грамматического и психического непрерывно связаны, а то, как именно проявляется эта взаимосвязь, какой неповторимый узор она образует, можно увидеть только при соприкосновении с уникальной жизненной историей.

 

Вероника Беркутова

Статья опубликована: Беркутова В. Семантика времени через призму лингвистики и психоанализа // Лаканалия. 2019. № 32. С. 56—63.

Ссылка на номер журнала в формате .pdf.

 

 

Сноски и примечания:

 

[1] Философский словарь. Под ред. И. Т. Фролова. М.: Республика, 2001. С. 104.

 

[2] Фрейд З. Бессознательное // Фрейд З. Психология бессознательного. М.: ООО «Фирма СТД», 2006. С. 158.

 

[3] Санкт-Петербург, 21-22 июня 2019 года.

 

[4] Ремнева М. Л. Старославянский язык. М.: Академический проект, 2004. С. 234.

 

[5] Есперсен О. Философия грамматики. М.: Издательство иностранной литературы, 1958. С. 302.

 

[6] Слово о полку Игореве. М.: Детская литература, 1984. С. 55.

 

[7] Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974. С. 276.

 

[8] Там же. С. 279.

 

[9] Там же. С. 284.

 

[10] Фрейд З. Конструкции в анализе // Фрейд З. Сочинения по технике лечения. М.: ООО «Фирма СТД», 2008. С. 404.

 

[11] Там же. С. 405.

 

[12] Там же.

 

[13] νῦν (греч.) — ныне, теперь, в настоящий момент.

 

[14] Damourette J., Pichon E. Des mots à la pensée. Essai de grammaire de la langue française. Paris: D'Artrey, 1911—1950. V. 5. § 1604. P. 13.

 

[15] Эверетт Д. Л. Не спи — кругом змеи! Быт и язык индейцев амазонских джунглей. М.: Издательский дом ЯСК, 2016. С. 143.

 

[16] Леви-Стросс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 26.

 

[17] К сожалению, русский язык утратил все многообразие времен, но в праславянском они, несомненно, присутствовали. Так, в праславянском языке различались следующие временные формы: настоящее время, будущее простое, будущее сложное (первое и второе); прошедшие времена: аорист (простой, древний сигматический и новый сигматический), имперфект, перфект, плюсквамперфект. В современном русском от этого богатства форм сохранилось лишь три временных уровня: настоящее, прошедшее и будущее. Существуют различные лингвистические гипотезы о том, почему так произошло. Самая популярная из них — видовая гипотеза, согласно которой развитие категории вида (совершенного и несовершенного) в древнерусском языке постепенно сделало излишним такие временные формы, которые должны были передавать завершенность и незавершенность действия (прежде всего аорист и имперфект), и постепенно все функции прошедшего времени взял на себя перфект. Поэтому для передачи соотнесенности событий во времени в современном русском мы можем пользоваться совершенным и несовершенным видом глаголов, а также различными деепричастиями и придаточными предложениями с союзами и наречиями времени.

 

[18] Хег П. Условно пригодные. М.: Симпозиум, 2014. 304 с.

© 2012-2020, «Свободное психоаналитическое партнерство».