© 2012-2019, «Свободное психоаналитическое партнерство».

 

Размышления о языке и памяти

в «Психопатологии обыденной жизни»

 

 

De minimis non curat praetor [1].

 

(латинская пословица)

 

Психология и психиатрия XIX века, следуя завету эпохи Просвещения, стремились к категоризации, унификации и обобщению всего материала, который попадал в область их интересов. Философы занимались написанием универсальных энциклопедий, политические деятели — определением наиболее «разумных» методов организации государственного аппарата, историки стремились создать непротиворечивый каркас всеобщей истории, даже писатели размышляли о единых и непреложных законах и правилах литературного творчества. Совсем иной подход демонстрирует Зигмунд Фрейд в ранних работах, которые лягут впоследствии в основу метапсихологической теории.

На смену всеобщему перечню и стремлению к унификации приходит интерес к конкретному человеку, его истории и особенностям. Мелочи — вот на что предлагает обращать внимание создатель психоанализа. Как он напишет в 1914 году в работе, посвященной анализу статуи «Моисей» Микеланджело, для психоанализа «уже стало традиционным использовать наблюдения над незначительной деталью, так называемыми остатками ("refuse") для обнаружения скрытого, тайного смысла» [2].

Психоанализ резко сместил фокус внимания, привычный позитивистской науке. В центре оказались мелочи, досадные помехи, пустяки, которым обычно никто не придает значения, но которые содержат нечто большее, чем случайную бессмыслицу. Они содержат знание о том, что человек — не целостен, он пребывает в состоянии психической расщепленности, которая проговаривается в виде бессмысленных на первый взгляд мелочей. Психика не однородна, она состоит из инстанций, каждая из которых отстаивает собственные интересы.

Если внимательно присмотреться к истории возникновения психоанализа, влияние этих «мелочей» можно обнаружить в различных моментах: слово, случайно оброненное пациенткой; симптом, который не вписывается в классическую картину болезни; внимание Фрейда к сновидениям, которые никто до этого не рассматривал с содержательной стороны и во взаимосвязи с психическими процессами. Не случайно работу «Психопатология обыденной жизни», изданную в 1904 году [3], принято относить к серии ранних научно-популярных исследований наряду с «Толкованием сновидений» (1899) и «Остроумием и его отношением к бессознательному» (1905). Жак Лакан назвал три этих текста ключевыми для понимания концепции бессознательного.

«Толкование сновидений» открыло идею о том, что сновидения имеют смысл, скрытый смысл о бессознательном желании, доступный исследованию только при участии самого сновидца. Отныне сновидения стали королевской дорогой к познанию бессознательного, однако дорогой не единственной. Согласно психоаналитической логике сверхдетерминации, к пониманию психических процессов можно прийти различными путями.

Другой путь впоследствии будет показан в работе «Остроумие и его отношение к бессознательному»: исследуя эффекты комического, Фрейд придет к проблеме образования слов и смыслов и найдет общие черты между работой сновидения (принципами сгущения, смещения, вторичной обработки) и приемами, которыми пользуется остроумие, чтобы произвести эконмическую перестановку душевных сил и перераспределить энергию, подчиняя ее принципу удовольствия.

«Психопатология обыденной жизни» прокладывает собственную дорогу к изучению психических процессов. Во многом эта дорога строится из осколков ранних размышлений Фрейда о том, как структурировано бессознательное, что такое память и какое место в ней занимают словесные представления.

Что такое слово? Какое отношение оно имеет к «предметной» действительности? Что позволяет слову существовать на пересечении различных уровней: материального (буквы), вербального (акустического образа), предметного (репрезентации объекта, которое это слово представляет)? Детальный ответ на эти вопросы даст структурная лингвистика первой половины ХХ века, однако Фрейд движется к разработке концепции знака своим путем. Еще в работе «К трактовке афазий» (1891) появляется его первая схема словесного представления.

Согласно этой концепции, «слово является комплексным представлением» [4], которое состоит из множества элементов визуального, акустического и кинестетического происхождения. Визуальные, тактильные, акустические ассоциации, представляющие остатки восприятия какого-либо предмета окружающего мира (например, часов, автомобиля или клубники), составляют объектную часть ассоциативного словесного комплекса. Это то, что швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр назовет впоследствии «означаемым», психическим образом предмета.

Объектные ассоциации предмета связываются с остатками восприятия образа слова, обозначающего этот предмет: его акустической (звуковой), читаемой, письменной составляющей, а также с двигательным (моторным) образом, который необходим для задействования речевого аппарата и произнесения звуков, формирующих данное слово. Так, в русском языке часы как предмет ассоциируются с набором звуков [чиесы́] «часы», в английском — [wɔʧ] «watch», во французском — [mɔ̃tʁ] «montre» [5] и т. д. Словесное представление в структурной лингвистике станет известно под именем «означающего», «психического отпечатка звучания» [6].

Соединение словесного и предметного представлений являет собой сложный, запутанный ассоциативный процесс, который должен единовременно произойти в психическом пространстве для того, чтобы какое-либо слово возникло в сознании и было произнесено или помыслено субъектом. При этом объектное представление, как отмечает Фрейд, предстает перед нами всегда уже незавершенным, поскольку остатки впечатлений и восприятий того или иного предмета, совокупность которых позволяет свершиться объектной ассоциации, продолжают пополняться и трансформироваться в течение всей человеческой жизни.

Система словесных и предметных представлений занимает особое место в психическом пространстве человека, где комплексам представлений обеспечиваются особые условия для связывания посредством ассоциации. При этом возникает следующий ряд вопросов: что позволяет свершаться подобной ассоциации? Как элементы представлений расположены в психике, как они взаимосвязаны? Что открывает или преграждает к ним доступ в процессе ассоциирования (например, при забывании слов, рассмотренном в «Психопатологии обыденной жизни»)?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо обратиться к проблеме памяти, которая подробно рассматривалась Фрейдом еще в «Наброске психологии» (1895) — новаторской, но неоконченной работе на стыке неврологии и психологии. Память — это особое свойство психики, которое основано на возможности проторения путей, сохранении следов восприятий, полученных с помощью различных органов чувств.

Первоначально Фрейд пытался разместить это проторение в системе особых нейронов ψ, обладающих способностью удерживать определенное количество психического возбуждения. Согласно ранней концепции, память, «то есть продолжающая воздействовать власть переживания, зависит от фактора, называемого "величиной впечатления", и от частоты повторения одного и того же впечатления» [7].

Следовательно, чтобы получить доступ к тому, что хранится в системе памяти, к остаткам впечатлений, трансформированным в воспоминания, необходимо проделать путь, повторяющий контур того или иного проторения [8]. Сложность заключается в том, что следы проторений тесно связаны друг с другом, и каждому нейрону «можно приписать несколько путей соединения с другими нейронами» [9]. На этом основывается возможность выбора как самого пути, так и его конечной точки, которая может быть связана с помощью системы ассоциаций с другим местом в психическом, где хранится похожий на первоначально требуемый, но все-таки другой элемент.

Именно это обеспечивает возможность «ошибки» (оговорки, очитки, забывания) — при условии, что есть нечто, преграждающее путь к искомому элементу и направляющее воспоминание по «ложному» пути. Даже после отказа от неврологической теории о различных видах нейронов, идея о проторении психических путей сохранится у Фрейда и в более поздних работах, где затрагивается проблема памяти.

Большое внимание памяти и процессам забывания уделяется в «Толковании сновидений». Фрейд отмечает, что забывание является проявлением сопротивления, признаком наличия внутренней цензуры, которая не хочет допустить до сознания те или иные мысли. То, что сновидения подвержены стремлению к забыванию, свидетельствует о том, что в этом процессе «присутствует враждебный [то есть исходящий от сопротивления] умысел» [10].

Забывание здесь не обусловлено физиологическими особенностями (например, ослаблением памяти как носителя информации), а является следствием внутрипсихического конфликта. То, что внешний наблюдатель может отнести к ничего не значащим физическим особенностям, в психоанализе, ориентированном на точку зрения субъекта, представляется имеющим смысл. Наблюдение за работой сновидения позволило Фрейду сформулировать те правила и механизмы, по которым образуются ассоциативные связи, замещающие первоначальный путь проторения, оказавшийся недоступным вследствие вытеснения и работы цензуры.

В VII главе «Толкования сновидений» появляется модель психического аппарата, состоящего из определенных систем, или инстанций (сознательного, предсознательного и бессознательного). Эти системы имеют не столько пространственное, сколько временнóе соотношение: при протекании различных психических процессов они возбуждаются в определенной временной последовательности. Описывая этот аппарат, Фрейд во многом повторяет свои мысли из «Наброска психологии», но говорит уже не о совокупности нейронов, а об инстанциях, имеющих исключительно психическую природу.

Психический аппарат имеет два окончания: чувственное (аппарат восприятия, улавливающий внешние и внутренние раздражители) и моторное (отвечающее за систему реакции и подвижности). Психический процесс протекает обычно от чувственного окончания к моторному, при этом любое чувственное восприятие оставляет в психическом аппарате след, называемый «следом восприятия». Память в этом случае становится особой функцией психики, позволяющей хранить и систематизировать следы восприятий.

Важнейшей мыслью здесь является то, что «наши восприятия оказываются также связанными друг с другом в памяти, а именно прежде всего их совпадением по времени» [11]. Этот процесс связывания Фрейд называет фактом ассоциации. На первых этапах жизни, когда ребенок только входит в язык, внешние раздражители путем восприятия проходят в сознание и из него попадают в бессознательное. Поскольку объем и возможности аппарата восприятия-сознания очень ограничены, он не способен длительно удерживать, воспринимать и обрабатывать большой поток информации.

Так прокладываются первые индивидуальные пути проторения, по которым следы восприятий попадают в бессознательное и закрепляются в памяти в виде представлений. Там они организуются в особые комплексы воспоминаний, связанные друг с другом ассоциативно (по одновременности, общему контексту, сходству, противоположности и т. д.). Словесные образы начинают простраивать пути ассоциаций к предписанным им предметным образам, следам чувственного (чаще всего визуального) восприятия объектов [12]. Благодаря вхождению в язык, означиванию предметов, которым регулярно занимается кто-то из заботящихся о ребенке взрослых, человек научается вычленять из «речевого шума» [13] отдельные слова, проводить фонетические различия. Мир приобретает форму целостной системы знаков, где каждому «предмету» соответствует свое «имя».

С течением времени вновь воспринимаемая информация уже не образует новые комплексы в бессознательном, но начинает по определенным параметрам вступать во взаимосвязи со старыми, уже имеющимися, получает возможность перезаписывать или дополнять их. В свою очередь, многие внешние события перестают действовать на систему восприятия как новые, непредсказуемые, но начинают накладываться на те представления, что уже имеются в наличии, то есть проходят проверку на совпадение с элементами, хранящимися в памяти. Таким образом ассоциативные комплексы усложняются и постоянно дополняются новыми связями. Так, иностранный язык, изучаемый во взрослом возрасте, часто вступает в отношения со словами родного или другого иностранного языка, изученного ранее: комбинирует отдельные элементы слов, меняет местами фонемы, путает значения и т. д. (хорошие примеры этого процесса дает Фрейд во II главе «Психопатологии», посвященной забыванию иностранных слов).

Без детального исследования психоаналитических представлений о памяти и языке невозможно глубокое прочтение «Психопатологии обыденной жизни». Фрейд обозначил ее стиль как научно-популярный, и она действительно стала одной из наиболее популярных психоаналитических работ среди современников: отчасти за счет доступности и детального анализа материала, не требующего для понимания особых теоретических знаний, отчасти из-за сходства, которое каждый из читателей мог обнаружить в примерах из книги со случаями из своей собственной жизни [14].

Дополнительный интерес работе придавало само название, построенное на оксюмороне и стирающее различия между нормой и патологией [15]: психопатология, которая до этого считалась отличительной особенностью лиц, страдающих невротическими или психотическими заболеваниями, как оказалось, имеет проявления и в простой, обыденной жизни «нормальных» людей. Благодаря этому тексту Фрейду удалось доказать, что бессознательное существует, что его влияние присутствует в психической жизни постоянно, а не только в состоянии болезни или сна. Или, как перефразирует Лакан, «Психопатология обыденной жизни» демонстрирует, что если бессознательное существует, то существует именно «во фрейдовском смысле слова» [16].

Бессознательное являет себя в феноменах языка и действий. Внутреннее единство этих феноменов подчеркивается общей приставкой в немецком языке, с которой начинаются исследуемые Фрейдом явления: Vergessen (забывание слов и имен), Versprechen (оговорка), Verhören (ослышка), Verlesen (очитка), Verschreiben (описка), Vergriffen (ошибочное действие). Как отмечает биограф Элизабет Рудинеско, «владение словами, синтаксисом, речью, повествованием доставляло Фрейду бесконечное удовольствие» [17]. Именно внимание к словесной составляющей позволило ему увидеть те механизмы, что скрываются по ту сторону феноменов речи.

«"Психопатология обыденной жизни" читается легко, как журнал, и мы знаем ее так хорошо, что нам кажется, будто и задумываться тут особо не над чем» [18], — скажет Лакан в V семинаре. Однако под эклектичностью и легкостью изложения обнаруживаются моменты, не менее значимые для психоаналитической теории, чем толкование сновидений или анализ клинических случаев. Именно в «Психопатологии» наиболее четко высвечиваются принципы работы мышления и памяти, а также наличие в бессознательном элементов структур, схожих со структурами языка.

Вернемся к вопросу о том, как происходит в психическом пространстве процесс ассоциации. Прежде всего, необходимо еще раз определить способы связывания представлений в ассоциативные комплексы, встречающиеся на страницах исследования Фрейда. К ним относятся ассоциации по времени (одновременности) восприятия, смежности, противоположности и созвучию (сходству).

Один из самых устойчивых типов связи демонстрируют представления, которые составляли некогда часть одного и того же акта восприятия, то есть обусловленные временными отношениями протекания событий, действий и впечатлений. Интересный пример такого рода связывания приводит современник Фрейда, психиатр Пьер Жане, в работе о психическом автоматизме: он рассказывает историю пациентки Леонии, которая в каталептическом состоянии была способна выполнить сложный двигательно-ассоциированный комплекс действий. Если врач складывал ее руки как бы для молитвы, на ее лице тут же появлялось выражение экстаза, затем она вставала со стула, делала несколько шагов вперед, становилась на колени и наклонялась вперед с чуть склоненной головой и устремленными вверх глазами, продолжая демонстрировать экстатическое состояние. Если ее не прерывали, пациентка продолжала выполнять действия, ассоциированные с ритуалом церковного причастия: поднималась, проходила еще несколько шагов, снова вставала на колени, поднимала голову с прикрытыми глазами и приоткрытым ртом. После «причастия» она кланялась и с опущенной головой возвращалась на прежнее место. Вся сцена могла продолжаться до четверти часа и повторяться неоднократно, при этом пациентка не демонстрировала никаких признаков включенности сознания.

«В данном случае, — пишет Жане, — мы встречаемся с простейшей формой ассоциации представлений, которая столь характерна для психического автоматизма. Образы, возникшие некогда одновременно или вслед за вызванным ощущением, появляются теперь вновь тем же путем и в том же порядке» [19]. Одно только придание рукам молитвенного положения запускало целую цепочку событий. Действия пациентки в каталептическом состоянии представляют последовательность вызывающих друг друга актов, ассоциированных по времени и месту протекания в рамках значимого для нее ритуала причастия. Интересно, что экстатическое выражение лица и позы также входят в устойчивый автоматический комплекс ассоциации, а не являются спонтанным проявлением чувств, переживаемых в процессе реального причащения.

Механизм ассоциирования, опирающийся на логику одновременности восприятия, часто приводит к образованию ассоциаций по смежности, где смежность будет обеспечиваться именно временным аспектом. Примером таких ассоциаций, рассмотренным на страницах «Психопатологии обыденной жизни», является механизм детских и покрывающих воспоминаний, которому посвящена IV глава. Фрейд обнаружил, что детские воспоминания хранят элементы, часто кажущиеся безразличными или второстепенными, в то время как за ними скрываются впечатляющие и аффективно окрашенные, но вытесненные впечатления того же периода. В данном случае из всего комплекса единовременных восприятий психика выбирает самые незначительные, чтобы с помощью смещения ассоциировать их со значимыми, но не доступными взрослому сознанию: покрывающие воспоминания «являются заменой в воспроизведении других действительно важных впечатлений, воспоминание о которых можно вывести из них благодаря психическому анализу, но непосредственному воспроизведению которых воспрепятствовало сопротивление» [20].

Примером такой ситуации является история мужчины, который помнит, как он в пятилетнем возрасте сидит в саду с тетей и просит объяснить ему различие между буквами m и n, которое доставляет ему трудности. «Тетя обращает его внимание на то, что m имеет все же на целую часть, на третью черточку, больше, чем n» [21]. Как выясняется в процессе анализа, вопрос о различии букв взял на себя роль символического представительства другого проявления любопытства мальчика, касающегося вопроса о различии полов, свойственного детям этого возраста. Различие между мальчиком и девочкой оказалось смещенным на разницу между написанием букв, которая дополнительно закрепилась в памяти благодаря либидинальной нагрузке образа тети, помогающей мальчику удовлетворить любопытство и объясняющей оба типа этих различий.

В рамках исследования оговорок появляются примеры ассоциаций по принципу противоположности. Классическим примером такой оговорки является история председателя австрийской палаты депутатов, который открыл заседание с помощью фразы: «Уважаемое собрание! Я констатирую присутствие стольких-то депутатов и тем самым объявляю заседание закрытым!» [22]. Схожий пример сообщил Фрейду Теодор Райк: родители хотели, чтобы одна юная особа обручилась с не симпатичным ей молодым человеком. После встречи с ним она вежливо ответила на вопрос своей матери, понравился ли ей молодой человек: ««Понравился. Он очень противен [liebenswidrig вместо liebenswürdig — любезен]» [23].

Появление противоположного по смыслу слова всегда указывает на бессознательное желание или протест: председателю хотелось закрыть заседание, а не открыть его, а девушка выдала свое истинное отношение к избраннику родителей. Как известно, в бессознательном антонимичные словесные представления часто соединены в единый комплекс, что ярко проявляется в процессе образования и анализа сновидений. Фрейд подчеркивает, что «противоположные слова вообще очень часто меняются одно на другое; они уже ассоциированы в нашем языковом сознании, находятся в непосредственной близости друг с другом и легко вызываются по ошибке» [24].

Пожалуй, наибольшее количество примеров ассоциаций, приведенных в «Психопатологии», составляют комплексы ассоциаций по созвучию, по внешнему или по внутреннему сходству слов. К ним относится не только знаменитый случай забывания имени художника Синьорелли, которому посвящена I глава текста, но и различные истории об оговорках, очитках и описках. Фрейд рассказывает случай путешествующего по Италии немца, которому потребовался ремень, чтобы обвязать им сломавшийся чемодан. Тот нашел в словаре итальянское слово «coreggia», которое обозначало ремень, и решил запомнить его с помощью ассоциации с именем художника Корреджио. Однако когда он пришел в магазин, то вместо «coreggia» попросил у продавца «una ribera». Вспомнить требуемое слово не удалось, но выбранный им принцип ассоциации все-таки сработал в акте оговорки. Итальянское слово было бессознательно заменено на слово, созвучное с другой фамилией художника, Хосе де Рибера, которая приближается к немецкому слову, обозначающему ремень (Riemen). В этом примере отчетливо видна связь ассоциаций как по внешнему (созвучие слов), так и по внутреннему сходству (значение и связка слов «ремень» — «фамилия художника» в двух различных языках).

Интересно, что вопросы созвучий вовсе не обязательно должны быть связаны со словом целиком, иногда ассоциируются друг с другом отдельные части или слоги слов, часто имеют место перестановки и замещения букв. Карл Абрахам рассказывает историю пациентки, которая исказила слова «parterre и соболезнование [Kondolenz] в partrerre и Kodolenz, чтобы в своей ассоциации избежать напрашивающихся слов pater (отец) и кондом» [25]. Фрейд приводит историю одного доктора, который, перечитывая свои старые лекции, обнаружил, что в юности допустил описку: вместо «эпителий» написал «эдителий». Если при чтении сделать ударение на первом слоге этого слова, то оно напоминает уменьшительную форму имени девушки, знакомство с которой состоялось у доктора примерно в это же время. Сам он объясняет описку следующим образом: «В то время, когда была допущена описка, знакомство между мною и носительницей этого имени было совершенно поверхностным, и только гораздо позднее оно перешло в тесное общение. Стало быть, описка представляет собой красивое доказательство прорыва бессознательного желания вернуться в то время, когда я сам, в сущности, не имел об этом пока еще ни малейшего подозрения, а избранная форма уменьшительного имени одновременно характеризует сопутствующие чувства» [26].

Часто встречающееся в феноменах оговорок и забывания слов ассоциирование по созвучию доказывает, что словесные представления расположены в бессознательном особым образом. Они подчинены логике сгущения и смещения, как и элементы сновидения, и объединяются в комплексы ассоциаций не только по внутреннему (содержательному), но и по внешнему признаку сходства, когда даже отдельные буквы, звуки с слоги могут быть нагружены смыслом, пришедшим к ним от слов, казалось бы, ничем не связанных с ними, кроме своего звучания. Это наблюдение позволило впоследствии подкрепить постулат о значимости процесса свободных ассоциаций, представляющего собой не что иное, как скольжение по цепочке означающих, среди которых могут всплывать субъективно значимые и либидинально нагруженные элементы, чье раскрытие способно полностью перестроить историю субъекта [27].

Ассоциации по одновременности, как и по противоположности, можно считать частным проявлением ассоциаций по смежности (в первом случае смещение происходит по временной плоскости, во втором — по взаимосвязи антитетичных элементов). Они представляют собой пример реализации одного из языковых аспектов, выделенных лингвистом Р. О. Якобсоном [28], — принципа метонимии. На другом полюсе находятся ассоциации по созвучию, или сходству, обеспечивающие работу другого принципа языка, основанного на логике метафоры. Метафора и метонимия, или сгущение и смещение (в терминологии Фрейда), — универсальные принципы работы психического аппарата, которые находят отражение во множестве образований бессознательного: сновидениях, остроумии, симптомах и, что важно, во всех феноменах, анализируемых в «Психопатологии».

Исследуя различные комплексы и способы ассоциаций, проявляющиеся в психопатологии обыденной жизни, то есть в той или иной форме свойственные большинству людей, Фрейд наиболее близко походит к одному из значимых принципов работы языка как системы знаков. «В языке все сводится к различиям, но в нем все сводится равным образом и к сочетаниям» [29], — подчеркивает Фердинанд де Соссюр. Сочетания, построенные по принципу ассоциативных комплексов, складываются в индивидуальный узор языка субъекта, структурирующий его бессознательное. Система сходств и различий обосновывает распределение мнестических следов в пространстве памяти, выстраивает уникальную сеть означающих, определяющих символическую структуру субъекта.

Важнейшим понятием, обнаруженным Фрейдом в процессе изучения памяти и образуемых в ней комплексов ассоциаций, является понятие сверхдетерминации. Вопрос о случайности и предопределенности жизненных событий волновал человечество с давних времен. Категория судьбы была одной из самых значимых в философии Древней Греции. На Востоке возникло понятие кармы, предписывающее человеку ответственность за его поступки, последствия которых способны проявиться в событиях следующей жизни. Христианская теология пыталась найти баланс между заранее предопределенной судьбой и свободой выбора, который человек должен совершить, чтобы понести за него наказание в аду или получить в награду райскую жизнь в загробном мире.

Народное «сознание» в каждом обществе и в каждую эпоху изобретало свою систему знаков, которая позволяла предсказать или объяснить те или иные события. Мир, охваченный сетью суеверий и примет, помогает человеку умерить тревогу перед неизвестностью, покрывающей пространство будущего. В то время как люди искали объяснение своим действиям и происходившим с ними событиям в явлениях внешнего мира, Фрейд обратился к изучению их внутренней обусловленности. Понимание бессознательных механизмов позволило сделать вывод, что любое психическое явление, оказывающее, в свою очередь, влияние на жизненные выборы человека, не просто имеет обоснование в психическом, но демонстрирует множественную сеть причин, иногда даже не связанных друг с другом, относящимся к различным сторонам психического конфликта.

В качестве примера сверхдетерминации рассмотрим один из случаев «числовой ассоциации», включенный Фрейдом в XII главу «Психопатологии обыденной жизни». Один из знакомых Альфреда Адлера, поразившийся мысли Фреда о том, что даже случайно названное число на самом деле имеет психическую предопределенность, решил провести над собой этот опыт. Первым пришедшим ему в голову числом стало 1734.

Анализируя его, молодой человек выстраивает следующую цепочку размышлений: 1734 : 17 = 102, 102 : 17 = 6. 17 и 34 обозначают возрастные вехи: возраст в 34 года мужчина считает последним годом своей юности, в то время как в 17 лет начался один их плодотворных и прекрасных периодов его жизни. Число 102 ассоциируется с номером «Универсальной библиотеки», который содержит пьесу Коцебу «Человеконенавистничество и раскаяние». Название этой пьесы полностью отражает текущее душевное состояние молодого человека. Под номером 6 в этой же библиотеке зашифрована «Вина» Мюльнера, тоже имеющая отношение к его внутренним переживаниям. Под номером 34 скрывается рассказ Мюльнера «Калибр», название которого раскладывается на два отрезка: «ка» и «либр». «Ка» ассоциируется с кали (калием), который однажды срифмовался с именем сына (Али) этого молодого человека, который был очень мил [lieb], однако теперь отец больше не считает его милым [ka (kein) lieber Ali]. Что скрывается под номером 17, молодой человек вспомнить не мог и долго мучил себя этим вопросом, пока не выяснил, что это пьеса Шекспира «Макбет», с которой у него практически ничего не ассоциируется. Номера 1 и 2 в библиотеке — «Фауст» Гете, с героем которого мужчина находил много общего.

В результате проведенного самоанализа число 1734, как кажется на первый взгляд, действительно было детально рассмотрено, и каждому его элементу было найдено свое психическое соответствие. В единую сеть сплелись вопросы возраста и возрастных периодов, которые имеют особое значение для этого субъекта; его отношения с окружающими людьми и текущее эмоциональное состояние; проблемы отцовства и взаимоотношений с сыном.

Однако взаимосвязь причин этим не исчерпывается. Следующим шагом анализа становятся наблюдения, сделанные после того, как молодой человек поделился продолжением своей истории. Он предложил своей жене также назвать первое пришедшее в голову число, которым было 117. Это число молодой человек немедленно интерпретирует следующим образом: «17 относится к тому, о чем я тебе рассказывал, кроме того, вчера я тебе сказал: "Когда жене 82 года, а мужу — 35, то это ужасная диспропорция". Последние несколько дней я подтруниваю над своей женой, утверждая, что она — 82-летняя старушка. 82 + 35 = 117» [30].

Адлер, рассматривая в целом историю мужа и жены, приходит к выводу, что число, названное женой, вполне отражает бессознательную подоплеку числа, выбранного мужем: речь идет о разнице в возрасте между супругами. Если попытаться до конца определить желание мужа, то оно бы гласило: «Тридцатичетырехлетнему мужчине, такому как я, подходит лишь семнадцатилетняя жена» [31]. Несмотря на тщательно проведенный анализ числа 1734, этот элемент, скрывающий важное представление об отношениях с женой, ускользнул от внимания самого мужчины. Через год после описанного случая, добавляет Фрейд, этот мужчина развелся со своей женой, что можно прочесть как закономерный итог наличия нерешенного бессознательного конфликта и бессознательного желания, давно уже присутствующих в психическом пространстве главного героя этой истории.

Тому, что с пьесой «Макбет», скрывающейся под номером 17, долгое время у мужчины практически ничего не ассоциировалось, также нашлось свое объяснение: Адлер узнал, что в 17 лет его знакомый стал членом анархистского кружка, ставившего целью убить короля. Отсюда могло произойти вытеснение мотива убийства, имеющего большое значение по сюжету пьесы. Как впоследствии резюмирует Фрейд в одной из пяти лекций по психоанализу, прочитанных в 1909 году в Соединенных Штатах: «Вы уже замечаете, что психоаналитик отличается особо строгой уверенностью в детерминации душевной жизни. Для него в психической жизни нет ничего мелкого, произвольного и случайного, он ожидает повсюду встретить достаточную мотивировку, где обыкновенно таких тре­бований не предъявляется. Более того, он приготовлен к многоразличной мотивировке одного и того же душев­ного факта, в то время как наша потребность в причин­ности, считающаяся прирожденной, удовлетворяется одной-единственной психической причиной» [32].

Таким образом, число 1734 оказывается не просто неизвестным х, за которым скрывается какое-то количество бессознательных смыслов, чье значение нужно разгадать. Оно становится узлом паутины ассоциаций, связывающей различные элементы: как доступные, так и не доступные сознанию самого субъекта. Главная аналитическая задача свободного ассоциирования — не исчерпать имеющиеся смыслы и привести их к единому знаменателю, а именно раскрыть эффект сверхдетерминации, сверхнагрузки, множественной обусловленности причин и комплексов ассоциаций, сквозь которые проговариваются текущие конфликты бессознательного и возвращается часть вытесненного материала.

Психоанализ выделил множество критериев, по которым можно судить о возврате вытесненного, но одним из главных признаков, встречающихся на страницах «Психопатологии», является аффект удивления. Именно это чувство сопровождает большую часть открытий, связанных с проявлениями психопатологии обыденной жизни: идет ли речь о забытом и вспомненном слове, которое оказывается хорошо знакомым, или об обнаружении противоположного желания при совершении ошибочного действия, — в любой из этих ситуаций субъект встречается с собственным удивлением.

С чем связан этот аффект? Прежде всего с тем, что человек обнаруживает в себе нечто, что оказывается чуждым его сознательным мыслям или намерениям, нечто неизвестное, но в то же время смутно знакомое и обусловленное всей его жизненной ситуацией. Выражение «к удивлению» сопровождает множество случаев, рассказанных Фрейдом на страницах этой монографии. Удивлением часто отмечены открытия, сделанные субъектом на кушетке в кабинете психоаналитика. Это один из тех интересных аффектов, который проявляется, когда обнаруживается некий зазор между представлениями о себе и проявлениями бессознательного, когда становится явной отчужденность субъекта по отношению к собственному языку и знанию.

Как демонстрирует анализ оговорок, очиток, описок, забывания слов, ошибочных действий и других феноменов, язык действительно таит много неизвестного: он организован сложным образом, прописан в бессознательном и сочетает в себе комплексы ассоциаций словесных и предметных представлений, структурированных по различным признакам (сходству, смежности, одновременности, противоположности и т. д.). Интерпретация явлений психопатологии обыденной жизни обнажает работу человеческой памяти: вскрывает пути проторений, расщепленность импульсов и намерений, принадлежащих различным психическим инстанциям; плутает по следам восприятий, сталкиваясь с эффектом перезаписи и с многочисленными вытесненными желаниями и комплексами, которые также являются причинами образования симптомов и пружиной сновидений.

Психопатология обыденной жизни раскрывает путь к познанию бессознательного посредством удивления, явленного в речи. Оно может быть связано с самыми незначительными, несущественными вещами и поступками, которые часто трактуются как результат рассеянности или невнимательности. Речь снова идет о мелочах, пустяках, бессмыслице, «случайных» ошибках, которые дают субъекту шанс удивиться и задаться благодаря этому более важными вопросами. Признавая ценность «Психопатологии обыденной жизни», мы можем лишь согласиться с ироничным эпиграфом Фрейда: «Теперь весь воздух чарами кишит, и этих чар никто не избежит» [33].

Вероника Валерьевна Беркутова

Статья опубликована: Беркутова В. В. Размышления о языке и памяти в «Психопатологии обыденной жизни» // Фрейд З. Собрание сочинений в 26 томах. Т. 8. Психопатология обыденной жизни. СПб.: ВЕИП, 2018. С. 295—314.

Сноски и примечания:

 

[1] Претор не занимается пустяками.

 

[2] Фрейд З. «Моисей» Микеланджело // Фрейд З. Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995. С. 225.

 

[3] «Мелочи» «Психопатологии» могут быть прочитаны и в ином регистре. Как В. Г. Белинский именовал роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин» «энциклопедией русской жизни», так и «Психопатологию» можно по праву назвать энциклопедией европейской жизни конца XIX — начала ХХ века. Здесь можно встретиться с портретами представителей различных классов и профессий, со штрихами, размечающими политические, художественные, религиозные, личностные предпочтения жителей Австро-Венгерской империи времен Прекрасной эпохи. В действительности «Психопатология обыденной жизни» представляет собой не единую книгу, а своеобразный сборник очерков и эссе, печатавшихся на рубеже XIX — начала ХХ столетия, дополненный и неоднократно пересмотренный автором, что добавляет эклектичности ее стилю и манере изложения.

 

[4] Фрейд З. К трактовке афазий. Ижевск: ERGO, 2017. С. 84.

 

[5] С точки зрения лингвистики, подобная запись представляет упрощенный, схематизированный и переведенный в графические символы пример словесного представления. Несмотря на то что данные слова показаны в фонетической транскрипции, отражающей акустические особенности системы того или иного языка, в идеале они должны быть представлены в виде звуковых файлов, поскольку речь идет именно об акустическом, а не письменном образе.

 

[6] Соссюр де Ф. Курс общей лингвистики. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1999. С. 69.

 

[7] Фрейд З. Набросок психологии. Ижевск: ERGO, 2015. С. 11.

 

[8] Интересно, что еще в «Наброске психологии» у Фрейда появляется идея, что мышление способно оставлять столь же стойкие следы, что и восприятие. Речь идет о том, что память о реальности можно отчасти модифицировать с помощью переосмысления, по меньшей мере, изменить качественную окраску впечатлений. Понятие мыслительного процесса, способного менять контуры проторения путей, трансформируется впоследствии в представление о том, что свободное ассоциирование и простраивание пациентом собственной истории в течение анализа способно менять его психическое пространство, устраняя вытеснение и открывая новые пути для внутренних взаимосвязей.

 

[9] Фрейд З. Набросок психологии. С. 11.

 

[10] Фрейд З. Толкование сновидений. М.: ООО «Фирма СТД», 2008. С. 519.

 

[11] Там же. С. 540.

 

[12] В 1911 году в статье «Положение о двух принципах психического события» Фрейд разовьет эту мысль в важную идею: вхождение в язык, структурирующее мышление, позволяет субъекту налаживать между комплексами воспоминаний новые катектированные связи качественно иного порядка, соблюдать баланс и экономию энергии. Именно мышление начинает отвечать за простраиваемые связи между восприятиями и представлениями, обращается к означиванию отношений между впечатлениями от объектов, перегруппировывает те или иные комплексы представлений и позволяет экономить или высвобождать психическую энергию.

 

[13] Психоаналитик Франсуаза Дольто впоследствии выдвинет теорию, что неудача с восприятием отдельных слов, выведением их из общего «речевого шума» может обернуться для субъекта формированием шизофрении. Это происходит в том случае, если заботящийся взрослый не сказал или ребенок по каким-то причинам не услышал нужных слов, отношение с которыми носило бы для него «структурирующий характер», то есть если сказанные слова оказались не соответствующими тем переживаниям, которые они были предназначены выразить. В этом случае комплекс словесных ассоциаций не был до конца сформирован, слова так и остались элементами «речевого шума», лишенного символического измерения, не способного означить важные для ребенка чувства и представления. (См.: Дольто Ф. Бессознательный образ тела. Ижевск: ERGO, 2006. С. 37.)

 

[14] Например, как известно из заметок Фрейда, Человек-Крыса пришел в анализ именно в результате возникшего переноса на эту книгу: «Случай предопределил то, что он выбрал меня. Студент, изучающий философию, который проживал в том же доме и который [ранее] дал им взаймы книги, потребовал их обратно. Он [(пациент)] еще пролистывал одну из них, это была "Психопатология обыденной жизни", нашел там [одну] вещь, которая напомнила ему его собственный ход мыслей, и решил меня разыскать» (см.: Фрейд З. Случай Человека-Крысы: хроника анализа. Часть 1 // Лаканалия. 2017. № 25 «Крысы». С. 74).

 

[15] Греческое слово «πάθος » имеет значение не только «страдания, боли», но и «страсти, возбуждения, воодушевления», поэтому наряду с понятием патологии, науки о боли, оно образует понятие пафоса как эстетической категории. В применении к психике этот прибавочный смысл оказывается особенно значимым: необходимость справляться с внешними и внутренними возбудителями, источниками повышения напряжения — это то, что учреждает само психическое пространство, задает его первичную функцию. Понятие «психопатологии», таким образом, можно в рамках экономической психоаналитической теории трансформировать из науки «о болезненных процессах» в науку «о психическом возбуждении».

 

[16] Lacan J. Le Séminaire sur «La lettre volée» // Lacan J. Écrits. Paris: Éditions du Seuil, 1966. P. 59.

 

[17] Рудинеско Э. Зигмунд Фрейд в своем времени и нашем. М.: Кучково поле, 2018. С. 88.

 

[18] Лакан Ж. Образования бессознательного (Семинары: Книга V (1957/1958)). М.: Гнозис; Логос, 2002. С. 41.

 

[19] Жане П. Психический автоматизм. Экспериментальное исследование низших форм психической деятельности человека. М.: Наука, 2009. С. 73.

 

[20] Фрейд З. Собрание сочинений в 26 томах. Т. 8. Психопатология обыденной жизни. СПб.: Восточно-Европейский Институт психоанализа, 2018. С. 66.

 

[21] Там же. С. 71.

 

[22] Там же. С. 79.

 

[23] Там же. С. 109.

 

[24] Там же. С. 79.

 

[25] Там же. С. 101.

 

[26] Там же. С. 143.

 

[27] Важно, что эти ассоциации всегда носят предельно личный, неповторимый характер: так, сам Фрейд однажды забыл название местности рядом с Генуей, где находилась лечебница, в которой практиковал его немецкий коллега. Он был вынужден обратиться за помощью к своим домочадцам, и выяснил, что место называется Нерви. Такому забыванию домочадцы Фрейда не были удивлены, поскольку ему постоянно приходится иметь дело с нервами.

 

[28] См.: Якобсон Р. О. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений // Теория метафоры. — М.: Прогресс, 1990. — С. 110—132.

 

[29] Соссюр де Ф. Указ. соч. С. 128.

 

[30] Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. С. 260.

 

[31] Там же.

 

[32] Фрейд З. О психоанализе. Пять лекций. Лекция третья // История психологии ХХ век. Хрестоматия. М.: Директ-Медиа, 2008. С. 526.

 

[33] Гете В. Фауст. Часть вторая. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1910. С. 368.