© 2012-2020, «Свободное психоаналитическое партнерство».

Пораженное желание:

выход из травмы посредством психоанализа

Соня Кирияко

Глава 1

Преждевременные вторжения в сексуальность

 

Множество людей стучится в дверь аналитика, чтобы пролить свет на сексуальные домогательства, которым они подвергались в детстве. Одни уже на первых встречах изливают слова, что долгое время обжигали им язык, душили их. Наступает облегчение, жжение становится менее сильным. Наконец они могут говорить о своих симптомах, выдвигать предположения, согласно которым, по их мнению, травматическое событие стало причиной этих симптомов. Случается, что они устанавливают связь между травмой и проблемами в их взрослой жизни.

Другие лишь затрагивают загадку своих страданий, шаг за шагом очерчивая наиболее болезненную точку, чтобы еще какое-то время о ней помолчать. У них уходят месяцы и даже годы, чтобы признаться в постыдных и безумных вещах. Все они будут удивлены отсутствием у них понимания в те моменты свершения действий или во время этого молчания. Как говорить о чем-либо, что не получается вписать в систему представлений? Именно этот феномен так часто мешает детям обнаружить то зло, которое им причиняют. Если кто-то из близких не обратит внимания на их плохое самочувствие, то ничего, кроме молчания, и не последует. Им придется ждать взросления, чтобы распознать свои симптомы и задаться о них вопросами. Такие люди носят на себе неизгладимый след той раны, которая поразила их в тот момент, когда у них не было никакого способа выстоять с ней лицом к лицу. Помимо выявления этой общей черты, прогнозировать ничего невозможно. Аналитик не ведет статистику, не оценивает силу последствий этих ужасных событий, скорее, он помогает их расшифровать. Следуя рекомендациям Фрейда, аналитик забывает все знания, приобретенные в работе над предыдущими случаями, чтобы принять нечто новое, уникальное. Ничего не говорится прежде, чем рана станет способной зажить. Психоанализ не дает обещаний. Иногда, когда последствия слишком глубокие, он может лишь помочь уменьшить боль.

Из тех случаев, которые, несмотря на их уникальность, можно отнести к определенной тематической группе, я решила рассказать истории Нины и Мадлен. Первая из них развязала нити, сплетенные вокруг травматического события, чтобы выстроить вокруг него историю, раскрыть его смысл и впоследствии от него освободиться. Вторая вынуждена была избрать иной путь, который привел ее к тому, чтобы прикрыть травматическую брешь другим способом, чем с помощью фантазма, отсутствовавшего у нее в распоряжении. Для нее было бы опасно чрезмерно обнажать Реальное.

На аналитике лежит большая ответственность за тот путь, которым движутся его пациенты. Предварительные встречи нужны аналитику, чтобы что-то разметить в вопросе психической структуры; выявить по ту сторону жалоб симптомы будущего анализанта и их функцию; определить точки опоры, а также защиты пациента; оценить особо хрупкие места и ухватить первые ключевые означающие, которые готовы вот-вот появиться, чтобы впоследствии заставить их резонировать. Все эти элементы позволят аналитику сориентировать направление лечения наилучшим образом. И хотя аналитик принимает пациента “с чистого листа”, хотя он изначально готов встретиться с чем-то уникальным, он тем не менее опирается при этом как на устойчивые теоретические концепции, так и на то, что приобрел в ходе собственного анализа. Аналитик не исходит из какого-либо предположения, не делает никаких прогнозов. Именно в этом состоит наиболее точное различие между психоанализом и всеми другими видами психотерапевтических практик. Каждый анализ уникален, и в этом смысле необычаен.

 

Тайна Нины

 

Вопреки всем ожиданиям, Нина стала матерью. Она была выбита из колеи, встревожена, потрясена своим счастьем. Несколькими годами ранее она обратилась к своему первому аналитику, которому поверила травматическое событие, оставившее след в ее детстве. От этого простого признания она испытала облегчение, но в свете недавнего материнства ей казалось, что она так и не порвала с темными годами своего детства. С восьми лет Нина подвергалась инцестуозным нападкам со стороны своего дяди, жившего в одном доме с ее семьей. Каждый вечер он запирал Нину в своей комнате, чтобы раздеть ее и дать волю рукам. Это продолжалось, пока ей не исполнилось двенадцать лет, когда она наконец осмелилась сказать ему “нет”. Запуганная этим жестоким молодым человеком, который угрожал ей расправой, если она заговорит, Нина хранила молчание вплоть до настоящего времени. Тем не менее страх не был главной причиной ее молчания: “Для этого просто не находилось слов”. Нет таких слов, чтобы рассказать о непостижимом. Нина прекрасно знала, что подобные вещи являются запретными, и чувствовала себя грязной, испытывая стыд, отвращение и ужас, но мысль о том, чтобы заговорить об этом, к ней даже не приходила: это было просто непроговариваемо. Как бы ей хотелось, чтобы взрослые угадали ее секрет и защитили ее! Таким образом, анализ прежде всего дал ей возможность рассказать об этом ужасе.

А затем она заметила, что не до конца разобралась с теми событиями, которые приняли новый оборот после того, как она стала матерью.

Приближаясь к своему сорокалетию, Нина приняла решение привести в порядок свою любовную жизнь, чтобы родить детей. Эта идея пришла внезапно. До этого она всегда была в роли любовницы у различных женатых мужчин, и это ее устраивало. Желание иметь ребенка ее не очень касалось, она просто думала, что это не для нее. К тому же, большинство подруг переставали ее интересовать, как только становились матерями, “прикованными” к своим семьям, к своим детям. Нина больше восхищалась “свободными женщинами”. Она защищала эту идентификационную черту, находясь в отношениях, которые ни к чему не обязывали: она была “госпожой” [13]. Ей казалось, что ситуация адюльтера питает страсть и предполагает некоторый риск. Нина любила этот риск, любила прятаться, делать это “тайком”.

Рождение детей, немыслимое еще несколькими годами ранее, преобразило ее, разрушив ее идеал свободы, но в то же время заставило отступить мучивший ее до тех пор страх смерти. Она ощущала материнство как некий поворот, потрясение, о котором не могла говорить без волнения, и задавалась вопросом, почему так долго ждала, чтобы позволить себе это счастье. Напряжение этого счастья было в то же время чем-то мучительным. Пораженная идеей давать жизнь, она хотела и ныне иметь детей, быть “наполненной” ими. Одна-единственная прореха закралась в ее счастье: она обнаружила, что, несмотря на собственное желание, является женой мужчины, в свою очередь женатого на алкоголе. Нина любила этого мужчину, но в то же время ее начинал беспокоить тот факт, что его имя, “Флоран”, странным образом перекликалось с именем ее виновного в инцесте дяди, “Лоран”, заключало его в себе. Эти два признака стали отправной точкой для первых вопросов в анализе.

Нина оказалась поймана Реальным, что определило ее любовную жизнь.

 

Поиск смысла

 

Долгое время Нина чувствовала себя нелюбимой родителями, требуя — вплоть до рождения своих собственных детей — любви от матери, которой она не могла простить, что та слишком долго была вдали. Как это часто бывает, ее точка зрения изменилась с собственным опытом материнства. Отныне она смотрела на вещи по-другому, понимая, что ее требования к матери соответствуют не столько реальным, ощутимым фактам, сколько какой-то смутной неопределенности. Теперь она спрашивала себя, почему так этого хотела, доходя порой до того, что начинала тиранить свою мать. Несомненно, — думала она, — это все из-за жесткого дяди, который был младшим братом и любимцем ее матери. Нина была этим очень возмущена, и этим возмущением подпитывался ее идеал свободной женщины. Теперь она предполагала, что мать всегда подозревала о тех ужасах, что происходили за дверями спальни дочери, но ничего не желала об этом знать. Нина отправилась на поиски смысла. Ей необходимо было понять неприемлемое, найти смысл немыслимого, придать значение тому абсолютному одиночеству, которое она пережила в тот ужасный период своего детства. Она выстраивала гипотезы, которые проходили через пережитую ей историю, стараясь, чтобы на этом месте возник смысл, который впоследствии можно было бы развернуть еще лучше.

Анализ позволил ей обнаружить, что она практически ничего не помнила из своего детства до восьмилетнего возраста. У нее было только два воспоминания: образ разъяренной матери, которая нашла некий таинственный предмет в кармане отца, и образ куклы, сломанной младшей сестрой. Два воспоминания — столь же короткие, сколь болезненные. Работа ее памяти на этом останавливалась. Также имелось множество фотографий периода раннего детства, на которых Нина была радостной и улыбающейся, но не было никаких воспоминаний, никакого контекста, что могло бы соответствовать этому периоду. Позднее на фотографиях она уже была с грустным выражением лица; и тот период, когда она чувствовала себя уродливой и мрачной, Нина помнила прекрасно.

Все воспоминания начинались оттуда, с этой грусти, последовавшей за прикосновениями, о которых она говорила, что они стерли все остальное. Она всегда жаловалась на плохую память. Из этого она выводила и симптом, и некую тайну. “Что я пережила до этого?” — таким вопросом она часто задавалась. Нина чувствовала, что лишена места в собственном раннем детстве. В памяти не осталось никакого следа, кроме двух обрывков воспоминаний без каких-либо связей с остальными. Будто ничего и не существовало до встречи с сексуальной травмой. Ее история начиналась именно там.

 

Конструкция фантазма

 

Действия дяди не помешали ни дружеским отношениям, ни первым юношеским влюбленностям. То молчание, в которое пациентка себя заключила, не запрещало проявляться ее сексуальному любопытству Более того, Нина осмеливалась заходить дальше своих подруг, не пересекая все же границы, которые сдерживали ее и которых она никогда не переступала. И здесь мы имеем некое указание на то, что, несмотря на раннее вторжение, с которым Нина не знала, что делать, у пациентки имелись устойчивые символические способы, чтобы себя сохранить. Реальное было четко ограничено. Другой не мог больше дотянуться до нее без ее собственного согласия. Должно быть, это решилось, когда ей удалось сказать категорическое “нет” своему дяде. В течение четырех лет, предшествовавших этому, она была абсолютно уязвима. Также у Нины обнаружилось другое беспощадное воспоминание, отмечающее конец раннего детства и относящееся к возрасту шести лет: группа мальчишек преследовала ее до школьного туалета, в котором она заперлась. Но нападавшие перелезли через перегородку и раздели ее. Унижение было чудовищным. Эта сцена была копией неоднократных инцестуозных посягательств дяди: ее тело точно так же было подчинено наслаждению Другого. Обнаженная, беззащитная, раздавленная, окаменевшая под взглядом Другого. Здесь Нина снова удивлялась тому, что никому ничего не рассказала. Стыд оправдывал молчание, но не только он. “Как будто я считала нормальным, что мальчики были вот такими, нормальным, что я привлекаю их”, — сказала она мне однажды. — “Я была добычей”.

Этот поворот в лечении выявил странную конструкцию анализантки вокруг этих травматических событий, находящихся вне смысла. Чтобы справиться со всем этим, она построила теорию: она была той, кто привлекает мальчиков; а позже она стала той, кто привлекает мужчин. Будучи взрослой, Нина приняла роль добычи женатых мужчин при единственном условии — что решала это сама. Что ей нравилось — так это быть соблазненной, быть добычей, которая в итоге переворачивает ситуацию и захватывает другого в свои сети. Ей нравилось “зажигать мужчин”. “Я была, скорее, девочкой на одну ночь, чем женщиной на всю жизнь”, — с удовольствием говорила она.

Если сексуальное насилие, пережитое в детстве, и определяло ее существование, то Нина была удивлена, что это не мешало ей вести полноценную сексуальную жизнь. Это было для нее настоящей загадкой: как такое страдание, такое унижение, такой ужас не разрушили ее жизнь? Молодая женщина задавалась вопросом, посредством какого чуда у нее были силы выйти из этого ада без особого ущерба. Она чувствовала в себе глубокую энергию, происхождения которой не знала. Энергию, которая вдохновляла ее семейную жизнь, ее работу, увлечения и все, что она делала, вопреки тревоге, которая никогда не переставала преследовать ее. “Откуда у меня берется эта энергия, когда я должна была быть уничтожена тем, что со мной произошло?”, — спрашивала она себя.

Анализ дал Нине намеки на то, чем она руководствовалась, чтобы не оставаться в позиции объекта Другого. Она обнаружила, что недостаточно было признать ту травму, которая делала ее такой печальной в детстве и из-за которой она чувствовала себя такой отвратительной. Она превратила то немыслимое в формулу — “я привлекаю мальчиков”, — придавая таким образом этому значение. С тех пор травма больше не была Реальным вне смысла, но оказалась обрамлена Воображаемым и Символическим, что сделало ее доступной и поддающейся анализу: тем самым фантазм Нины стал потенциально формулируемым в лечении. Для нее “быть добычей” трансформировалось в условие любви. Анализ показал ей, что то же самое происходило в ее работе — то, что она отдавала предпочтение трудным задачам, которые требовали от нее больше усилий, было также маркировано означающим ее фантазма: Нина рассматривала каждое профессиональное достижение как “завоевание”, от которого испытывала подлинное наслаждение.

Несмотря на свою стратегию, которая делала ее столь живой, задиристой и побеждающей, позволяя избегать того, чтобы быть подчиненной наслаждению Другого, эта женщина была вынуждена радикально разделить любовь и сексуальность. Но не в силу тех причин, из-за которых невротик навязчивости не может совместить сексуальное желание и любовь, а просто потому, что она не чувствовала себя достойной того, чтобы быть любимой. Она несла на себе отметину несмываемого пятна позора, нечистоты, которыми и была раздавлена. В глубине души Нина думала, что недостойна быть любимой, но это по какой-то таинственной причине не мешало ей быть желанной среди мужчин. Так, ее стратегия состояла в том, чтобы привлекать их за счет их самого слабого места — пола, — в надежде при этом в дальнейшем стать любимой. Ибо в конечном итоге именно любовь была тем, что имело для нее значение. Любви и сексу никогда не удавалось совпасть. В отце своих детей она все-таки нашла мужчину, который ее любил, но при этом гораздо меньше желал ее как женщину. У него была особенная черта, которая отличала его от других мужчин и делала его очень ценным: он был единственным, кто не смотрел на других женщин. Ценой этого было наличие более грозной соперницы — бутылки, которая и была настоящей партнершей этого мужчины. Сюда явно закрался принцип повторения. Ситуация Нины вывернулась наизнанку: она оказалась на месте обманутой жены, подчиненной Другому вопреки своему идеалу свободной женщины. В семейной жизни она продолжала принимать то, что было для нее неприемлемым. Унижение и молчание стали знаками ее наслаждения; в то же время она возмущалась, злилась, бунтовала; и оба этих отношения к ситуации являлись, на самом деле, лицевой и изнаночной стороной одной и той же позиции. Кроме того, ее повторяющиеся сновидения свидетельствовали о том, что Нина еще не полностью освободилась из плена Другого. Одно из них было показательным: “Какая-то отвратительная штука прилипает ко мне, и я не могу от нее избавиться. Я выбрасываю ее в окно, но она возвращается ко мне; я кидаю ее в мусорное ведро, пытаюсь смыть в раковину, кладу в стиральную машинку, но она все время возвращается. И я просыпаюсь в тревоге”.

Первая ассоциативная цепочка касалась насильственного вторжения дяди, которое будто “прилипло” к ее телу. Однако, как истинная анализантка, которая признает продукцию своего бессознательного, Нина этим не удовлетворилась. За отвратительной вещью, которая внушала ей столько омерзения, она узнала саму себя, а именно ужас в себе — то пятно. Наличие стиральной машины во сне показывало ей, что она тщетно пыталась его очистить — пятно, несмываемое, как у леди Макбет, всегда возвращалось. Ее кокетство, ее обольстительность ничего не меняли — Нина оставалась грязным и отвратительным ребенком, оскверненным инцестуозными отношениями с дядей. И было еще кое-что помимо этого осквернения, нечто недоступное, невыразимое доселе: это ужас перед Реальным сексуальности и мучительным наслаждением. Наслаждение, как мы знаем, чаще всего является болезненным, оно превосходит принцип удовольствия. Отныне это стало тем, с чем Нина столкнулась в анализе. Нечто неназываемое возникло в ее сновидении, пробудив ее, и заставило продолжить путь к истине бессознательного.

 

Невыразимое Реальное

 

Нина слишком рано взяла на себя ответственность за то, что с ней случилось в детстве. Именно это она предполагала, когда спрашивала себя, почему так долго позволяла этому происходить, полностью все в себе подавляя. “Почему я ждала годы, прежде чем сказать ему нет?”. Здесь она соприкоснулась с невыразимым наслаждением, о котором у нее не было понимания, а был лишь след в виде стыда, мерзости, грязи. Эта касающаяся молчания ответственность исходила из той загадки, что изобрела пациентка, и позволила ей в свое время начать анализ — помимо простого изложения фактов, которое когда-то помогло ей получить облегчение. “Я себя убила, я позволила сделать это с собой”. Сказать это — значит, освободиться от позиции жертвы. Нина была той, кто тогда решила молчать, той, кто ничего не поняла, ни на что не осмелилась. Она стала той, кто об этом сожалеет.

Исходя из бессмысленной агрессии дяди и унижения, испытанного в школе от мальчишек, она сделала неповторимую интерпретацию, которая в дальнейшем будет питать ее фантазм: “Я та, кто привлекает мальчиков”. Формулировка этой идеи в анализе позволила ей больше не оставаться там, пристегнутой к данной теории, которая когда-то ее очаровала и за которую она платила высокую цену. Фантазм был лишь экраном для того, чтобы защитится от невыразимого Реального.

В этой формулировке, которая определяла ее лучше, чем что бы то ни было, Нина открыла отныне содержание некой загадки женственности. “Почему я привлекаю мальчиков? Что такое женщина?” — вопрос, который постоянно настигал ее. Несмотря на его неясность, Нина смогла кое-что предпринять: она совершила спасительный разрыв, не оставаясь больше жертвой мужчин, но взяв на себя амплуа “добычи”. Она наслаждалась ролью добычи. Но это наслаждение больше ее не переполняло. Ей удалось приручить его и овладеть им. Она стала “госпожой”.

Она также сделала предположение, что ее любовный выбор в какой-то мере был связан с тем фактом, что отец всегда изменял матери. У него постоянно были любовницы, и Нина всегда об этом знала. Она открыла для себя лабиринты эдипальной любви по ту сторону своего разочарования, так как еще в очень раннем возрасте отец разочаровал ее. В то время она так хотела привлечь его внимание, его взгляд, быть той, кого он выберет. Но он ее не замечал, не занимался детьми, он желал чего-то другого. Нина вспоминала, как мать предупреждала ее: “С этими мужчинами ты всегда будешь разочарована”. Материнское пророчество тем самым усилило раны, нанесенные дядей. Молодая женщина с самого начала знала, что мужчины не заслуживают доверия, что они могут только разочаровать. Оказалось, что вперемежку с любовью Нина всегда испытывала к ним ненависть с оттенком презрения. В конце концов, мужчины были глупыми и слабыми, были рабами своего пола. Но еще более слабой она ощущала себя, так как соглашалась с этим.

 

С отцом своих детей Нина оказалась обманутой женщиной: он не ночевал дома, чтобы отдаваться алкоголю, и она чувствовала себя покинутой. Она знала, что именно в том и заключалось настоящее наслаждение этого мужчины, и ничего не могла с этим сделать. Это стало огромной обидой, от которой она решила освободиться.

Вопрос заключался не столько в том, чтобы отделиться от мужа, сколько в том, чтобы отказаться от идеи, что она единственная, кто может спасти его. Алкоголизм перестал быть причиной, после чего она прекратила идентифицировать себя как Другая женщина, “любовница”, предполагаемый объект желания отца. Ее мечта разбилась о рифы симптома ее партнера, и она обнаружила, что именно ее хрупкость, ее внутренний разлом и привлекали его. Она всегда знала, что он алкоголик и никогда не сможет дать ей то, чего она ищет. Почему же на все-таки ввязалась в эту авантюру?

— Флоран ранил меня… но нет, не в этом дело, — пробормотала она снова.

— Вы же говорили, что Лоран ранил вас, — возразил аналитик.

— Да, я все путаю, это было так давно… Мой дядя Лоран сделал мне больно, и затем именно мне не удавалось сделать себе хорошо… Когда это случилось, я не поняла, какое зло он мне причинил, я могу понять только последствия.

Такова травма. Мы можем измерить ее только по последствиям, в последействии.

То, что Нина взяла себе из прошлого, активировалось во встрече с человеком, хоть и кардинально отличающимся от предыдущих, но чье имя — Флоран — несло на себе отпечаток грозного дяди. Хрупкий и безобидный, как и она. Они оба были в чем-то виновны, пусть и помимо собственной воли.

Это был решающий момент. Нина покончила со своими страстями. Наконец она желала партнера, который сможет разделить с ней новую жизнь, освобожденную от смертельных оков.

Отныне она обнаружила себя “полной захватывающих желаний”, особенно в профессиональном плане. Ей хотелось изучать, узнавать. Открылось новое поле — с тех пор, как она смогла развернуться к другим с иными целями, чем соблазнение, иным образом, чем будучи “охотницей за мужчинами”, ибо ей она уже не была. Известно, что анализ, высвобождая желание, затрагивает и другие области, помимо бессознательного знания. Новая жажда знаний, которую испытывала Нина, выводила ее из плена, где она так долго держала свой секрет. Молодая женщина могла взять слово и высказать свое мнение — ранее такая ситуация была невозможной. Однако тревога все еще была там, и это поддерживало продолжение лечения. Некий след прошлого оставался в виде фобии закрытых дверей. У себя дома она всегда оставляла их широко открытыми и следила за тем, чтобы горел свет. Она ненавидела то чувство, когда застреваешь в полутьме. Ей нужно было постоянно чувствовать себя способной свободно уйти куда-либо. Единственное закрытое место, которое ей нравилось, было местом ее анализа, куда она приходила день за днем, чтобы реконструировать себя и открыть истину о своем желании.

Анализ и новый вкус к знанию пришли на смену пассивности и смертельному наслаждению, пережитому в детстве. Обучение, открытия, разгадки по ту сторону смысла, по ту сторону травмы, позволили ей почувствовать себя живой, перезапустить желание. Все это было противоположностью смерти. Противоположностью травме.

 

Головокружение

 

Мадлен пришла не для того, чтобы пожаловаться на травму, которая потрясла всю ее жизнь. Она испытывала головокружение, которое не могла больше выносить, и хотела, чтобы этот симптом исчез. Она мечтала гулять в горах по обрывистым тропинкам; взбираться на вершины памятников, чтобы полюбоваться потрясающими видами; хотела восхищаться самыми высокими соборами, головокружительными пейзажами. Она с удовольствием полетала бы на параплане, прыгнула с парашютом. У нее было стремление к экстремальным видам спорта. И она хотела пройти анализ, чтобы дать отпор своему головокружению и реализовать тысячи дерзких и смелых планов.

Изначально пациентка ото всего воздерживалась: потребовалось время и прохождение анализа, чтобы столь безобидный симптом, с которым она в него вошла, обнажил ее истинную структуру.

Мадлен вспоминала о своем первом головокружении на балконе многоэтажного жилого дома, где однажды она застыла неподвижно. Было невозможно пошевелиться из-за опасности сбросить вниз. С тех пор балконы и открытые террасы стали местами тревоги и головокружения. Молодая женщина не могла смотреть в пустоту, в то же время она была не в силах помешать себе это делать. Всем, от чего она при этом страдала, было головокружение. Однако постепенно анализ открыл нечто субъективно более значимое: помимо неуверенности в собственных действиях, Мадлен также боялась того, что здания слишком хрупкие, что они буквально держатся на волоске. Она не доверяла в этом творениям рук человеческих. Природа, горы, скальные уступы, обрывы пугали ее намного меньше.

По иным причинам ее впечатляли древние памятники: какой ничтожной песчинкой она была перед подобной грандиозностью и красотой! Каждый раз, когда у нее бывала возможность созерцать открытое пространство, необъятность пейзажа и безграничность вселенной вызывали головокружение, и пациентка спрашивала себя, зачем вообще живет. И тогда ее захлестывали тревога и отчаяние.

 

Означающие, воспринятые буквально

 

Головокружение — телесное явление. У этой молодой женщины оно могло доходить до обморока. На различных возвышенных местах она боялась потерять сознание, а затем упасть в пустоту.

С самого детства Мадлен падала в обморок по всевозможным причинам. Быть свидетелем страданий другого, слышать названия некоторых болезней — этого было достаточно, чтобы спровоцировать недомогание. И прежде всего заставлял ее падать в обморок именно стыд. Когда она не чувствовала себя “на своем месте”, Мадлен становилась “низкой”, “униженной”, “низвергнутой”, “притянутой вниз” [14]. Принимая означающие всерьез, она падала безжизненной.

Падение в обморок давало ей ощущение, что душа и тело не связаны, а жизнь — только иллюзия. Тогда возникала мысль: мы не “нечто целое, единое”, а лишь “множество склеенных атомов”. Позже она уточнила, что в подростковом возрасте у нее иногда возникало ощущение, что дух был отделен от тела. Тогда она удивлялась, как ее ноги и ступни совершают движения, а также каким чудом ее органы и части тела, кости, жидкости могут держаться вместе. И невыразимая тревога сжимала ее в тисках.

Ее тело, разделенное на множество атомов, не принадлежало ей, оно ускользало от нее, уходило прочь. Из “маленькой песчинки перед лицом беспредельного” она становилась “меньше, чем ничто”, “притянутой вниз”. Означающие оставляли укусы на теле, которое их не выдерживало.

“Я — ноль, ничтожество”, — говорила она часто. Опять же, это высказывание понималось буквально. Мадлен была из тех, кто не умел себя уважать, над кем могли поглумиться, кого постоянно забывали. Она спрашивала себя, не будет ли лучше, чтобы она исчезла.

Молодая женщина высказала предположение, что родители так принизили ее в детстве, что она и не могла иметь другого представления о себе. В конце концов, ее жизнь давала им на это право. Она “не считалась”. Униженная, израненная словами, которые запечатлели на ней свой неизгладимый след, Мадлен всегда предпочитала отойти в сторону. Будучи подростком, она находилась в уединении дни напролет, когда чувствовала себя задетой, словно воплощая фразу “меня ни для кого не существует”. Это сведение счетов вокруг “ничего” продолжало разворачиваться: “я — ничто”; “я ничего не добьюсь”; “я могу уничтожить себя, повеситься”... Исчезновение, падение в обморок были лишь вариантами этих болезненных отношений с Другим.

В разговорах, как и в моменты головокружения, молодая женщина испытывала ощущение “свободного падения”. Не будучи ни в чем уверенной, она предпочитала молчать, а затем сожалела об этом, истерзанная своим безмолвием.

Однако в приватности психоаналитического лечения Мадлен начала говорить. В ходе анализа ее речь стала более ясной и плавной, более точной.

“Потрепанная прошлым”, Мадлен не могла ни почувствовать вкус настоящего момента, ни сделать ставку на будущее. Несмотря на молодость, уже наступившее время сожалений было постоянным свидетелем ее меланхолии. Угрызения совести беспокоили ее, с каждым мгновением напоминая, что уже слишком поздно. У нее была мысль, что, становясь все старше, она только и сможет, что смотреть на свою жизнь с сожалением. С подросткового возраста она ощущала себя “в конце жизни” и рассматривала свое будущее, как если бы оно уже стало прошлым. Таким образом, головокружение раскрывало субъективную позицию молодой женщины: вся ее жизнь была головокружительной бездной.

Мадлен словно была раздавлена под весом воображаемых идентификаций, которые до бесконечности отражали в виде несчастий то, что предшествовало им в ее жизни.

Мать пациентки, приехавшая из далекой страны, по которой очень томилась, будучи сильно подавленной, постоянно себя унижала. А бабушка и тем более вовлекала анализантку в свое невежество. Мадлен проводила долгие дни, выслушивая жалобы старой женщины, становясь ее единственным доверенным лицом и единственной связью с остальной семьей, которая отвернулась от нее. Все летние каникулы маленькой девочки, а затем и девушки-подростка, были посвящены тому, чтобы прервать одиночество и глубокую тоску ее бабушки.

Мадлен не забыла предсказания бабушки, которые впервые “затянули ее вниз”, предвещая, что у нее никогда не будет легкой жизни.

Она спрашивала себя, не пришел ли ее вкус к одиночеству из тех часов, которые она проводила, чтобы убить время в мрачном доме своей бабушки.

В родительском доме было не намного оживленней. Мадлен боролась с окружающим оцепенением, выходя из дома: она совершала пробежки, каталась на велосипеде, уходила купаться, снова бежала. Она нуждалась в действии. Это было то, что привило ей вкус к спортивным подвигам, к приключениям, любовь к “экстремальному образу жизни”, как она говорила. Сдержанная и дерзкая, тревожная и любящая опасность, желающая коснуться смерти, чтобы почувствовать себя живой, — Мадлен была человеком контрастов. “Притянутая вниз” и любящая высоту. Та, кого привлекало все странное, неизвестное, болезненное.

К тому же у нее были любовные отношения только с теми мужчинами, кто обладал подобными чертами: отчаявшимися, принадлежащими другой культуре, тянущими ее “вниз”. Она только что рассталась с одним из них, который никак не мог оправиться после смерти своей матери. Мадлен не могла соперничать с покойной, чье место она, как ей казалось, занимала. Именно анализ помог ей вырваться из этой мертвой петли, позволив разметить ее идентификации, а затем хотя бы по минимуму освободиться от них.

Отчаявшиеся люди были подобны зеркалу, в которое она боялась позволить себе упасть. Ее восхищали бродяги, потому что их жизнь, как она думала, однажды полностью поменялась. Мадлен не могла помешать себе наблюдать за ними, воображая, что легко может присоединиться к ним.

Те, у кого все было хорошо, тревожили ее еще больше, потому что она боялась, что они “обнаружат ее посредственность”, то, что она “не на высоте”. Таким образом, головокружение всегда было вопросом высоты. “В моей семье”, — говорила пациентка, — “нуждались в людях еще более низких, чем мы”.

 

Варианты действий аналитика

 

Поблизости от мужчин из своего окружения Мадлен чувствовала себя в опасности. Она не выносила их стремления к обольщению, которое никогда не медлило проявиться перед ее красотой. Более того, она задыхалась, чувствовала тошноту. “Тошнота перед белым мужчиной”, — сказала она мне однажды. Для молодой белой женщины формулировка была очень странной. Она никогда не чувствовала себя так с цветными мужчинами, которым отдавала предпочтение. Во время размышлений о таинственных причинах этого явления, на поверхность всплыло одно смутное воспоминание: сосед ее родителей приглашал ее к себе домой, когда ей было около шести лет. Она просто вспоминала, что перед уходом он тщательно поправлял ей штанишки, сопровождая это действие заурядным комментарием: “Твоя мама не будет довольна, если увидит, что ты плохо одета”. И она уходила с каким-нибудь маленьким подарком. Ночью, во сне, девочка чувствовала, что совершила ошибку, и пряталась под одеялом. И больше она ничего не помнила. Ошибка заключалась в том пережитом в детстве унижении. Тот мужчина опустил, принизил ее до уровня недостойного объекта. Сведенная до уровня Вещи, она так и не поднялась оттуда. Никакому слову, никакому сюжету, никакому символу ни разу не удалось излечить ее от этого невписываемого вторжения сексуальности. Оставалось размытое пятно неприятного чувства и “взгляд голубых глаз”, связанный с отвращением, унижением. У Мадлен всегда было подозрение, что ее недоверие к мужчинам связано с тем эпизодом, однако не могла точно определить эту связь: у нее было так мало воспоминаний о своем детстве, что она чувствовала себя “дырой, белым листом, невыносимой пустотой".

Нужно ли было сделать эту сексуальную травму центральным элементом лечения и позволить пациентке, как Нине в предыдущем случае, разматывать запутанные здесь нити? Это не входило в пространство выбора аналитика. В данном случае что-то было уже развязано ранее, в связи с той мучительной встречей в детстве. Травматическое событие раскрыло разлом в Символическом и, как следствие, обнажило всю хрупкость субъекта. Поэтому в анализе было важно не увеличить это зияние. Анализ лишь подчеркнул его контур, раскрыв конструкцию субъекта, который должен был проделать долгий путь, преодолеть западни, давящие воображаемые идентификации, но также приобрести некоторые ценные точки опоры.

Лечение должно было стать одной из них. Молодая женщина осмелилась говорить обо всем без тревоги быть униженной. Внимательное присутствие аналитика сопровождало ее речь и контрастировало с безликими взглядами, которые не прекращали беспокоить ее с самого детства. Мадлен вспоминала о своих школьных проблемах, которым должна была противостоять. Однажды, когда ее вызвали к доске, она потеряла сознание, почувствовав на себе пронзительные взгляды других детей. Затем в университете так же, как и в школе, она всегда занимала место на задних рядах, чтобы не быть увиденной. Во время спектакля это была одна из причин, что заставляла ее садиться в глубине зала. Но даже в темноте она не могла выдержать давления взглядов зрителей у себя за спиной.

Чувство преследования не было навязчивым. Мадлен умела обращаться с ним, ухищрялась сделать так, чтобы смотреть, а не быть рассматриваемой. Выбирая фотографию, она смотрела за объектив. Взгляд — это и была она.

Смягченные в процессе анализа, эти маленькие открытия, поддерживающие жизнь молодой женщины, проявили свою функцию инструментов, служащих для укрепления здания.

 

На пути к выстраиванию новых связей

 

Анализ дал направление, основу зыбкому существованию Мадлен. Отныне она больше не теряла сознания и не падала. Ее головокружение не прошло, но, потеряв силу стремления к пропасти, оно сменило статус. Оно было точной копией ее чувства оказаться униженной, “притянутой вниз”, в Реальное. Здесь не было никакой метафоры. Ничего, кроме скольжения означающих, которые напрямую затрагивали тело и заставляли его падать, в то время как субъект исчезал. Сейчас такой возможности больше нет.

Взяв на себя функцию защитной стены против головокружения, анализ позволил изменить меланхолическую позицию анализантки. Эта работа, в противоположность течению, которое увлекало ее в бездну сожалений, была защитной сеткой против нее самой, против ее ужасающей тяги к пустоте. Речь шла о том, чтобы уверенно противодействовать этому наслаждению. Перенос сохранял ее, удерживал, обеспечивал функцию “страховочного троса альпиниста”, который она так хотела бы держать для других: Мадлен больше всего на свете желала быть гидом по высокогорью. Это стало одним из множества ее сожалений. В настоящее время этот трос сплетается из означающих.

Анализ помешал пациентке быть “низвергнутой”, в то время как она оставалась завороженной потерянным объектом, как показывали некоторые образования ее бессознательного. Между тем, их поэтическая ценность открыла новое, более живое измерение, где обитало желание.

Каждое появление желания в данном случае было необходимо проявить, бережно собрать. Это было непростой задачей. Ибо для Мадлен вкус к “приключениям”, “экстриму”, который только и боролся с ее мертвенной неподвижностью и зачарованностью пустотой, подпитывался большими опасностями. Требование смертоносного наслаждения было колоссальным. Хотеть прыгнуть с парашютом, в то время как постоянно испытываешь головокружение, — не дает ли об этом определенного представления?..

А пока Мадлен осмелилась только на прыжок в анализ. Требуя от аналитика избавить ее от головокружения, она нашла неожиданную защиту от падения.

Стыд за себя, субъективное принижение были причинами головокружения. Ощущение себя “низкой”, перед тем как позволить себе упасть и потерять сознание, показывало, каким образом короткое замыкание означающих проходило через Реальное тела — вместо метафоры, которой не удалось достичь. В последействии телесных феноменов головокружение оказалось для молодой женщины значением, приданным болезненному опыту переживания ее недостойности. Но это значение не приносило никакого успокоения, поскольку забирало с собой и само существование субъекта, пристегивая его к динамике постоянного мерцания: стыд вызывал головокружение, которое провоцировало обморок, а тот снова вызывал стыд за слабость и падение на землю.

И напротив, спортивные достижения, пристрастие к вершинам “тянули ее вверх”, “возвышали” ее и таким образом возвращали ей часть достоинства. Тем не менее никакое достижение не имело ценности, если оно не заставляло ее вглядеться в бездну, если не требовало от нее сделать “все” или “ничего”. Риск быть вытолкнутой со сцены присутствовал в обоих случаях. Работа с головокружением в ситуациях, тесно с ним связанных, была довольно опасным решением.

Расцепляя сдвоенные означающие “головокружение/притянута к низу”, “низкая/упасть в обморок”, анализ остановил невыносимое метонимическое скольжение и разгромил процесс смертоносного означивания. Разделенные, расщепленные, все эти элементы утратили свое всемогущество. Головокружение само по себе стало лишь досадным симптомом, лишенным ценности наслаждения, сведенным к функции защиты против пустоты.

Отныне Мадлен держалась на расстоянии от той сумрачной области, которую хотела бы забыть, не будучи в силах полностью уничтожить ее. Сексуальная травма была завуалирована конструкциями в анализе. Лечение не обнажило Реальное, но, напротив, прикрыло его, связыв с помощью Символического и Воображаемого, что стало возможным благодаря творческим талантам пациентки.

В то время, когда она пребывала в отчаянии, молодая женщина чувствовала себя способной “отпустить все связи, чтобы заблудиться в анонимности пропавших без вести”. Этот сценарий стал новым сюжетом, который Мадлен захотела изобразить: в огромном городе один человек бродил, потерянный, в великой нищете, а затем, радикально изменив свою судьбу, он сменил статус отброса на функцию посланника, который восстанавливает социальные связи между людьми. Трансформация, которая развернулась в этой истории, была результатом субъективных изменений ее автора. Персонаж, которого Мадлен наделила жизнью, был ее двойником. Это она дергала за ниточки, она больше не была вещью Другого.

Выстраивание новых связей, которое она произвела между недостойностью как Реальным, письмом как Символическим и Воображаемым, в последействии продемонстрировало ценность умиротворяющего изобретения.

Намного позже Мадлен завязала отношения с мужчиной с голубыми глазами: этот цвет глаз утратил свой опасный характер.

 

(продолжение следует)

 

Коллективный перевод участников курса по изучению французского языка.

Под редакцией Вероники Беркутовой.

 

Текст перевода представлен для ознакомления, переводчики не извлекают никакой коммерческой выгоды и не преследуют цели его распространения.

Сноски и примечания:

 

[13] В оригинальном тексте здесь употребляется слово “maîtresse”, что можно перевести как “госпожа”, “хозяйка”, “любовница”. Все смыслы этого означающего играют свою роль в истории пациентки (прим. перев.).

[14] В оригинальном тексте здесь используется причастие “rabaissée”, что означает быть “приниженной”, “униженной”, “умаленной”, “обесцененной”, “опущенной”. Так как ключевым в истории пациентки оказывается означающее “низ” (“bas”), то, чтобы не потерять смысл, при переводе было решено использовать только однокоренные с ним слова, хотя в идеале необходимо учитывать весь спектр значений понятия “rabaissée”. Также в тексте неоднократно употребляется устойчивое выражение “tirée vers le bas”, что можно перевести как быть “затянутой на более низкий уровень” (в чем-то аналогично русскоязычному выражению “тянуть на дно”). Это выражение связано с образом человека, дергающего другого за рукав, чтобы опустить его ниже, — как двое утопающих, один из которых тянет другого, чтобы увлечь его еще глубже (прим. перев.).