© 2012-2019, «Свободное психоаналитическое партнерство».

Судьба отрицания в истории языка

Для понимания отрицания в языке с позиций психоанализа до сих пор самыми значимыми являются две работы: статья З. Фрейда «Отрицание» (1925) и комментарий Ж. Ипполита на статью Фрейда «Verneinung» (с комментариями Ж. Лакана), опубликованный в русском переводе в приложении к первому лакановскому семинару «Работы Фрейда по технике психоанализа» (1953-1954) [1].

В этих статьях речь идет не только о том, что в бессознательном отрицания не существует (поэтому выражения анализанта типа «Вы спрашиваете, кем может быть этот человек в сновидении. Это точно была не моя мать» следует понимать так, как если бы «не» в этой фразе отсутствовало), но и о том, что отрицание имеет отношение к основам становления психического пространства, что оно тесно связано с утверждением и суждением как таковым.

Именно благодаря отрицанию субъект простраивает суждения существования [2] («что-то есть» — «чего-то нет») и суждения атрибуции («что-то хорошее» — это можно принять, «что-то не хорошее, плохое» — это нужно вытолкнуть, выплюнуть, отторгнуть), через которые проходит становление психического аппарата, мышления и самого пространства бессознательного. Помимо отрицания в речи, Ипполит также предлагает выделять позицию отрицания, или запирательства, которая имеет отношение к расщеплению субъекта бессознательного, его внутрипсихическим конфликтам, и проявляется в форме вытеснения.

Но зададимся вопросом об отрицании в языке и речи с точки зрения лингвистики. Какое место оно в них занимает? Как оно появилось и развивалось в русле истории? Какие существуют средства выражения отрицания в речи? Подойдем к этим вопросам со стороны науки о языке.

Отрицание для лингвистики — довольно сложная языковая категория. В настоящее время одним из самых распространенных является мнение, что отрицание — это не самостоятельная языковая единица, а семантический или логический оператор, который присоединяется к основному значению слова или высказывания и в разных языках выражается по-разному: с помощью отдельных слов, морфем или грамматических категорий (лингвистика классифицирует отрицания в зависимости от языкового уровня: словообразовательного, лексического, синтаксического [3]).

Однако в лингвистике до сих пор не существует единого мнения, правомерно ли разделять понятия на положительные и отрицательные, или же понятия сами по себе не дифференцированы, а статус отрицательных придается им лишь с помощью определенных языковых средств. Так, одни ученые полагают, что понятия «красивый», «делимый», «конечный» являются положительными и служат для обозначения наличности какого-либо качества, а понятия «некрасивый», «неделимый», «бесконечный» являются отрицательными и обозначают, что какие-либо качества отсутствуют в предметах, при этом данные понятия самостоятельны и равноправны с точки зрения языка и мышления. Другие лингвисты считают, что в этом случае имеет место смешение логического с грамматическим [4]. Они утверждают, что самих по себе отрицательных понятий как категории мышления не существует, в то время как действительно отрицательными бывают лишь грамматические формы (например, при наличии префикса «не»).

Как в лингвистике нет согласия по поводу самостоятельности отрицательных понятий, так и в логике нет единого мнения по поводу отрицательных суждений (по типу «s не есть p»). Одна традиция, которая берет начало в работах Аристотеля, предполагает, что отрицательные суждения независимы, равноправны и наряду с утвердительными являются суждениями о предметах и отражают реальную действительность. Другая традиция, выраженная, в частности, в позиции И. Канта, рассматривает отрицание как модификацию утверждения, а не как самостоятельное отображение определенных сторон действительности: «отрицательные положения имеют особую задачу — лишь удерживать нас от заблуждения» [5], они суть суждения не о предметах, а о ложности соответствующего утвердительного суждения.

Из этой позиции вытекает психологическая концепция отрицания как выражения несогласия субъекта с определенным мыслительным содержанием или «неверия в сопряженное положительное суждение» [6]. Так, философ и математик Б. Рассел определяет смысл суждения через понятия «belief» (вера, убеждение) и «disbelief» (неверие, разубежденность). Вера и неверие — это психические состояния человека, выражающиеся в неясном чувстве говорящего о том, о чем он говорит. Рассел понимает отрицание как неверие в сопряженное положительное суждение, например, предложение «Это не голубое» выражает неверие в то, что передается высказыванием «Это голубое». Слова «не», «нет» наделяются, с точки зрения Рассела, субъективным значением, так как выражают отношение самого говорящего: «когда я верю в "не-р", на самом деле я не верю в "р"; это значит, что имеется предложение, не содержащее слово "не", которое обозначает определенное содержание, в которое я могу как верить, так и не верить, но когда добавляется слово "не", предложение выражает уже не только какое-то содержание, но также и мое отношение к нему» [7].

Именно эта концепция оказывается наиболее близкой к психоанализу, полагающему, что бессознательному не ведомо слово «нет» [8]. Еще одним подтверждением данной позиции является идея, что для древних языков характерно использование одних и тех же слов для обозначения противоположных значений. З. Фрейд разрабатывает ее в статье «О противоположном значении первых слов», где обращается к материалу древнеегипетского языка. Так, например, египетское слово «ken» могло означать и «сильный», и «слабый» в зависимости от своего контекста: если за написанным словом «ken» был изображен стоящий прямо вооруженный мужчина, то оно означало «сильный», если за ним следовало изображение мужчины, сидящего на корточках, — то «слабый».

Хотя данные о древнеегипетском с тех пор были уточнены лингвистами и отчасти опровергнуты, можно найти подобные примеры и в других языках [9]. Так, в современном французском прилагательное «sacré» означает как «святой, священный», так и «дьявольский, проклятый, чертовский» в зависимости от места, которое занимает в словосочетании: если оно стоит после существительного, как это принято по правилам французской грамматики, то означает «святой» («Protéger l'avenir des siens est un devoir sacré» — «Защищать будущее потомков — это священный долг»), а если до — то «проклятый» («Ça ressemble à un sacré fiasco» — «Это похоже на чертов провал»).

Фрейд отмечает, что самые старые и самые простые понятия человек не мог получить иначе, чем сопоставляя их со своей противоположностью, так как различие познается в сравнении. Путем проведения различия задним числом утверждается и само понятие, и его антитетический смысловой двойник. Таким образом, отрицание как учреждение противоположности — это этап, который совершает человек (и человечество) при вхождении в символический порядок, оно является формой суждения субъекта и не имеет отношения к образованиям «объективной» действительности.

В настоящее время не существует человеческих языков, в которых в той или иной форме отсутствовало бы отрицание [10]. Индоевропейская частице *ne — одна из самых древних и распространенных частиц — первоначально была автономной: «она могла употребляться при любом знаменательном слове индоевропейского предложения» [11]. Лингвист О. Есперсен в «Философии грамматики» делает предположение, что *ne (наряду с его вариантом *me) было первобытным междометием отвращения: «оно производилось, главным образом, мышцами лица — а именно сокращением мышц носа» [12]. То есть отрицание в данном случае изначально выступает как маркер субъективного выражения непринятия, отталкивания, отвращения.

Показательна судьба отрицательной частицы *ne в различных индоевропейских языках. Она характеризуется многочисленными колебаниями и изменениями. В одних языках (славянских, балтийских) она присоединяется к другим словам и образует с ними различные сочетания, в других — она ослабевает, и появляется необходимость усилить ее добавлением какого-либо дополнительного слова, например, со значением малого количества чего-либо (в латинском и производных от него языках, в санскрите). Однако на этом трансформации не заканчиваются: в свою очередь это добавочное слово начинает пониматься как элемент, выражающий отрицание, и может подвергнуться такому же процессу, как и первоначальное слово, то есть оказаться в позиции, когда одного его будет не хватать. Как отмечает Есперсен, в истории языка происходит «постоянное чередование ослабления и усиле­ния» [13] отрицания, язык вынужден все время изобретать какие-то способы не упустить отрицание из речи, в которой оно всегда представляется недостаточным.

Есперсен приводит несколько примеров развития отрицания в истории языка. Рассмотрим для начала его цикл в латыни и ее наследнике — французском — на примере трансформации фразы «Я не говорю»:

1 стадия. «Ne dico». Это отрицание сравнительно устойчиво сохраняется, главным образом, с несколькими глаголами («Nescio» — «Я не знаю», «Nequeo» — «Я не могу», «Nolo» — «Я не хочу»), а также с некоторыми местоимениями и наречиями; в остальных случаях «ne» воспринимается как слишком слабое и усиливается добав­лением слова «oenum» («одно»); в результате получается «non» («ne-oenum»).

2 стадия. «Non dico». С течением времени «non» становится безударным и дает старофранцузский «nen», а позже — «ne», то есть фактически совпадает по звучанию с праиндоевропейской частицей.

3 стадия. «Jeo ne di». Эта старофранцузская конструкция сохранилась в литературном французском языке в нескольких сочетаниях: «Je ne sais» («Я не знаю»), «Je ne peux» («Я не могу»), а также в разговорном «n’importe» («не важно»); однако в целом было сочтено необходимым усилить это отрицание, поскольку «ne» здесь практически не произносилось.

4 стадия. «Je ne dis pas». Отрицание усиливается присоединением различных слов и наречий («pas» — шаг, след; «goutte» — капля; «point» — точка; «mie» — крошка; «jamais» — всегда, вечно; «personne» — человек, особа; «rien» — пустяк, мелочь; «plus» — больше, много).

5 стадия. «Je dis pas». В современном разговорном французском языке сла­бое «ne» исчезает, и становится возможным использовать в качестве самостоятельного отрицания слова, которые раньше служили лишь для усиления отрицания. Так, «pas», «personne», «jamais» и другие слова являются теперь отрицательными: «Viens-tu pas?» («Ты не идешь?»); «Je le vois ja­mais» («Я его никогда не вижу»); «Pas de doute» («Нет сомнений»); «Jamais de la vie» («Никогда в жизни»).

В английском языке для фразы «Я не говорю» стадии трансформации были следующие:

1 стадия. «Ic ne secge». Первоначально для отрицания используется праиндоевропейская частица «ne».

2 стадия. «I ne seye not». В староанглийском языке было наречие «а», означавшее «всегда, вечно» (сокращенная форма от полной формы «awa», родственной латинскому «aevum» и греческому «aion»). Сочетание «ne» и «a» образовало наречие «na» («никогда»). Далее к нему присоединилось существительное «wight», означавшее «человек, существо»; вместе «na» и «wight» образовали слово «nawiht» со значением «ничего». По мере перехода староанглийского языка в среднеанглийский (в XI-XIV вв.) «nawiht» постепенно перешло в «noht», который затем редуцировался в «not».

3 стадия. «I say not». На отрицательную частицу «ne» на второй стадии практически не падало ударение, и постепенно ее стали опускать — сначала только гласный звук, а потом и всю частицу. Примерно к XV в. конструкция «I ne seye not» перешла в конструкцию «I say not». Слово «not» стало самостоятельно использоваться после глаголов в качестве обычного отрицания. В современном языке это явление сохранилось только после вспомогательных глаголов: «can not» («не могу»), «will not» («не буду»), а также в художественном и архаичном стилях. Частица «ne» к XVI в. окончательно исчезает из живой речи и используется после этого только поэтами.

4 стадия. «I do not say». В XVI в. появляется новое языковое явление: использование «do» («делать») перед любыми глаголами; при этом в отрицании «not» уходит в позицию после «do», первого из двух глаголов во фразе. Появляется современная конструкция «I do not say».

5 стадия. «I don’t say». В этой позиции внутри фразы «do not» на «not» перестало падать независимое ударение (которое падало на него на третьей стадии), и в разговорной речи гласный слова «not» редуцировался до нуля; так появилось слово «do not» -> «do n't» -> «don't».

6 стадия. В некоторых употребительных сочетаниях, особенно в сочета­нии «I don’t know», наблюдается начало нового ослабления, поскольку при произношении [ai d(n) nou] от прежнего отрицания фактически ничего не остается (в письменной речи это знаменуется употреблением новой конструкции «dunno»).

Примеры французского и английского языков показывают, какие именно колебания приходится переживать отрицанию в языке. Цикл начинается с того, что частица «ne» оказывается в ослабленной позиции (например, в силу акцентологических особенностей на нее перестает падать ударение), затем она начинает присоединять к себе другие слова, которые постепенно перетягивают на себя основную функцию отрицания, а вскоре и эти слова также оказываются в ослабленной позиции. Невесомость начальных слабоударных отрицаний «вызывает жела­ние увеличить их число в предложении, чтобы они не остались незамеченными» [14]. На современном этапе развития английского и в особенности французского [15] встает вопрос, что именно изобретет язык, чтобы снова укрепить пошатнувшиеся позиции отрицания.

Какова же судьба отрицания в русском языке? В противоположность французскому или английскому, русский язык пошел по пути усиления отрицания с помощью присоединения частицы «ne» к другим словам в предложении. В отличие от многих европейских языков, современный русский (как и другие славянские языки) является полинегативным — в нем возможна конструкция с множественным отрицанием: «Никто никому никогда ничего ни о ком не говорил». Наряду с одинарным и множественным, в нем существует двойное отрицание: «И сердце вновь горит и любит — оттого, что не любить оно не может» (А. С. Пушкин), а также усиленное отрицание: «Но толпы бегут, не замечая ни его, ни его тоски» (А. П. Чехов).

Однако история языка показывает, что так было не всегда. Например, в древнерусском языке XVI в. еще были возможны предложения с отрицательными местоимениями и наречиями без дополнительного отрицания сказуемого, например: «Ты же буй сын, а утроба буяго, яко изгнивший сосуд; ничто же удержано им суть; такожде и ты разума стяжати не возможе» («Первое послание царя Иоанна Васильевича князю Андрею Курбскому»). Местоимение «ничто» употребляется без отрицательной частицы «не» перед глаголом «суть» (устаревшая форма настоящего времени глагола «быть»), как того требовали бы правила современного русского («ничто же удержано им суть» — «ничто им не удержано»).

Важной особенностью древнерусского языка была возможность постановки отрицания в начале предложения, вне зависимости от того, с каким словом оно связано синтаксически и по смыслу: «Господи, не яростию твоею обличи мене!»; «Не даите пакости деяти …, да не кляти вас начнут»; «Не прелюбы сотвориши» (примеры из евангелий XI-XII вв.). Основная гипотеза относительно этого явления состоит в том, что «отрицательная частица имела такой синтаксический статус, который позволял ей быть синтаксически связанной не со словом, а с составляющей предложения. Иначе говоря, важно было не то, перед каким словом стоит отрицание: сфера действия отрицания в отрицательном предложении определялась его членением на составляющие» [16]. Таким образом, отрицание перед начальным словом распространялось на всю составляющую.

Если в современном русском действуют только две основные стратегии размещения отрицания: синтаксическая (отрицание при глаголе) и семантико-просодическая (отрицание при определенном слове, семантически главном операторе), то в старославянском и древнерусском языках, так же как и в санскрите, еще действовала другая стратегия — инициальная, при которой отрицание ставилось в начале всей группы слов, которая составляла сферу его деятельности.

Так, русский язык показывает, наряду с другими индоевропейскими языками, что в процессе истории отрицательные элементы множились и усиливались, словно пытаясь упрочить положение отрицания, подвергающегося постоянному ослаблению. Как пишет Есперсен, «под влиянием сильного чувства говорящий хочет быть совершенно уверен в том, что отрицательный смысл предло­жения будет воспринят; поэтому он присоединяет отрицания не только к глаголу, но и к любому другому члену предложения, который можно легко связать с отрицанием: он как бы покрывает все предложение слоем отрицаний, вместо того чтобы сосредоточить отрицание в одном месте» [17].

Можно предположить и другую причину недостаточности одиночного отрицания (достаточного с точки зрения логики, но не языка): если произносить его один раз где-либо в самом начале предложения или только перед сказуемым, то в процессе речи оно может забыться и быть вытесненным на периферию внимания потоком других слов в высказывании. Помнить одно отрицание на протяжении всей фразы требует больших умственных усилий со стороны как говорящего, так и слушающего, в то время как множественное повторение отрицания, по мнению Есперсена, приводит к экономии психических сил.

Так или иначе, мы можем сделать вывод, что на протяжении истории развития языка отрицание претерпевало множество различных изменений, подчас достаточно сложных и более существенных по сравнению с другими языковыми изменениями. Отрицание — это то, что теряется и требует постоянного выделения, усложнения, дополнения, о чем свидетельствует сама судьба отрицания в истории индоевропейских языков. Не случайно, в отличие от утверждения, именно отрицание имеет свою разветвленную систему языковых средств выражения (морфологических, лексических, синтаксических), именно оно всегда нуждается в особом подчеркивании и проговаривании.

Можно сказать, что с точки зрения логики отрицание и утверждение — категории диалектические [18], но в языке они прописаны не симметрично, и это довольно значимо с позиций психоанализа. Принимая во внимание, что «бессознательное структурировано как язык», мы приходим к тому, что с психоаналитической точки зрения отрицание — это категория не столько языка, сколько речи, в которой субъект себя располагает, и, как показывает историко-лингвистический анализ, каждой эпохе необходимо изобретать свои способы, чтобы его выразить и сохранить.

Вероника Беркутова

Статья опубликована: Беркутова В. Судьба отрицания в истории языка // Лаканалия. 2018. № 28. С. 180—190.

Ссылка на номер журнала в формате .pdf.

Сноски и примечания:

 

[1] Статья написана на основе доклада, прочитанного на Зимней психоаналитической школе «Психоанализ и язык», состоявшейся в Восточно-Европейском Институте психоанализа 13-14 января 2018 года.

 

[2] Ср. описание этого процесса в греческой философии: «Вещи осознаются нами как сходные и отличающиеся одна от другой. Сходство и различие устанавливаются в ходе сравнения. Различие есть выражение того обстоятельства, что нечто (признак), существующее в одном предмете, не существует в другом. Действительно, всякое различение это установление небытия чего-то определенного в чем-то опять-таки определенном. Ведь констатирование одного только существования известных признаков у ряда предметов без одновременного констатирования несуществования их у других вообще невозможно. Невозможно потому, что любая определенность какой-либо вещи может быть зафиксирована только как отличие от остальных. Omnis determinatio est negatio. Определенность не может быть отражена без констатирования различия потому, что в самой действительности она не существует без последнего». (Бродский И. Н. Категория небытия в древнегреческой философии // Вестник ЛГУ. Серия экономики, философии и права. 1959. № 11. Вып. 2. С. 64-65.)

 

[3] Перечислим наиболее распространенные средства выражения отрицания в русском языке по классификации Н. Г. Озеровой: 1) словообразовательные: отрицательные префиксы «не-», «без-», «обез-», «а-», «анти-», «дис-», «им-», «вне-», «недо-» и т. д.; 2) лексические: частицы «не» и «ни»; отрицательные местоимения и наречия; слова «нет», «нельзя»; предлог «без»; 3) синтаксические: отрицательные (общеотрицательные и частноотрицательные) предложения и конструкции. (Озерова Н. Г. Средства выражения отрицания в русском и украинском языках. Киев: Наукова думка, 1978. 118 с.)

 

[4] Ср., например, одно из высказываний лингвистов по этому вопросу: «Логическая категория утверждения и отрицания составляет основное содержание языковой категории, но не заполняет ее целиком. Языковая категория утверждения и отрицания выполняет еще и другие функции, обладает относительной самостоятельностью и имеет свой объем значений, не адекватный логической категории. Употребление отрицательных средств в предложении может преследовать своем иные цели, чем выражение отрицательного суждения. Иными словами, не всякое предложение с отрицанием соответствует отрицательному суждению. Оно может соответствовать положительному суждению и служить средством выражения не суждения, а запрета, вопроса и т. д.» (Шендельс Е. И. Отрицание как лингвистическое понятие // Ученые записки МГПИИЯ. 1959. Т. XIX. С. 130.)

 

[5] Кант И. Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. С. 421.

 

[6] Бондаренко В. Н. Отрицание как логико-грамматическая категория. М.: Наука, 1983. С. 28.

 

[7] Рассел Б. Человеческое познание, его сфера и границы. М.: Издательство иностранной литературы, 1957. С. 162.

 

[8] Подтверждение тому мы видим в многочисленных образованиях бессознательного: сновидениях, где противоположные значения с помощью сгущения и смещения оказываются слитыми воедино; в оговорках, где антонимичные слова часто проговариваются друг взамен друга; в остротах, многие из которых построены на эффекте использования отрицания или значения противоположности.

 

[9] Да и в целом самый сложный для понимания тип отрицания в языке — отрицательные конструкции, выраженные лишь интонацией, а также проявления иронии или сарказма: «Много ты знаешь!», «Да, это было очень познавательно». Такие конструкции показывают, что самым значимым для понимания отрицательного смысла является именно контекст и что вне контекста многие высказывания имеют статус неопределенности.

 

[10] По теме истории развития категории отрицания в европейских языках см. вышедшую в 2013 году в оксфордском издании монографию «The History of Negation in the Languages of Europe and the Mediterranean».

 

[11] Бондаренко В. Н. Указ. соч. С. 86.

 

[12] Есперсен О. Философия грамматики. М.: Издательство иностранной литературы, 1958. С. 387.

 

[13] Там же.

 

[14] Там же. С. 385.

 

[15] Подробное исследование употребления и функций отрицания в современном французском см. в работе лингвистов Ж. Дамуретта и Э. Пишона (Damourette J., Pichon E. La négation // Damourette J., Pichon E. Des mots à la pensée. Essai de grammaire de la langue française. Paris: La maison d'édition d’Arthrey. 7 volume. Tome 1. Chapitre VII).

 

[16] Зализняк А. А., Падучева Е. В. Об инициальном отрицании в древнерусском и старославянском // Падучева Е. В. Русское отрицательное предложение. М.: Языки славянской культуры, 2013. С. 291.

 

[17] Есперсен О. Указ. соч. С. 385.

 

[18] Как отмечал Ф. Энгельс, «при более точном исследовании мы находим также, что оба полюса какой-нибудь противоположности — положительный и отрицательный — столь же неотделимы один от другого, как и противоположны, и что они, несмотря на противоположность между ними, взаимно проникают друг в друга». (Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Изд. 2-е. Т. 20. М.: Политиздат, 1961. С. 22.)