© 2012-2019, «Свободное психоаналитическое партнерство».

Черта пола в языке: к вопросу о мужском/женском

 

Только вы мужчина, а я женщина и в Швейцарии не была; вот и вся разница.

Ф. М. Достоевский «Идиот»

Оттолкнемся от классической гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа: «Язык определяет мышление». В мире существует немалое количество языков с такими уникальными особенностями, которые носители других языков не могут себе даже представить.

Так, в китайском языке нет ни падежей, ни времен, ни лиц и чисел, при этом важнейшую роль играет порядок слов в предложении. В языке индейцев навахо значимое место отводится категории одушевленности, оказывающей влияние на порядок слов (так, одушевленность взрослого человека или молнии больше, чем одушевленность ребенка, который приравнивается к большому животному, чья одушевленность, в свою очередь, выше, чем у маленького животного). В суахили вместо категории рода существительных используется категория класса, которых насчитывается около полутора десятков; принадлежность к тому или иному классу обозначается с помощью приставки. Мичиф — язык индейцев, проживающих в Северной Америке, — представляет собой удивительную смесь французского с языком кри, которые строго разграничены: из языка индейцев кри берутся глаголы, вопросительные слова, личные и указательные местоимения, из французского взяты все существительные, прилагательные, артикли, числительные, союзы и предлоги [1]. В тюркских языках (например, башкирском или узбекском) нет категории рода. В хеттском, самом древнем письменно задокументированном индоевропейском языке эпохи Хеттского царства XVIII—XII вв. до н. э., имеется только два рода: общий и средний, чье различие основано на противопоставлении живого и неживого.

Русский язык, как и некоторые другие языки индоевропейской семьи, обладает категорией рода имен существительных, с легкой руки античных грамматиков разделяемого на «мужской», «женский» и невероятный «средний» («нейтральный»). Несмотря на схожие лингвистические наименования, к биологическому полу (женскому и мужскому) род большинства существительных имеет весьма отдаленное отношение.

Например, по грамматическому роду различаются слова, обозначающие неодушевленные предметы: слово «стол» — мужского рода, «книга» — женского рода, «зеркало» — среднего рода. Все это свидетельства произвольности языкового знака, что легко доказывается сравнительным анализом с любым другим языком (во французском «стол» (une table) — женского рода, «книга» (un livre) — мужского, «зеркало» (un miroir) — тоже мужского, поскольку категория среднего рода во французском языке была утрачена).

В современной грамматике род неодушевленных существительных, относящихся к исконной лексике русского языка, соотносится с типом склонения. Так, большинство неодушевленных существительных первого и третьего склонения — женского рода («рубашка», «звезда», «тень», «дверь»), второго склонения — мужского («дом», «трактор») и среднего рода («солнце», «озеро»). Это позволяет лингвистам говорить о том, что род — абстрактная грамматическая категория, служащая одной из форм классификаций класса предметов.

Но так называемые одушевленные существительные, обозначающие людей, обретают категорию рода иным способом, чем неодушевленные: слово «дедушка» — мужского рода, а «бабушка» — женского, хотя оба они заканчиваются на «-а» и относятся к первому склонению. Очевидно, что род большинства одушевленных имен существительных каким-то образом коррелирует с их значением и половой биологической принадлежностью. М. Кронгауз предлагает обозначать группы слов, чья семантическая категория пола совпадает с категорией грамматического рода, термином «сексуальные парадигмы» [2].

Современные лингвисты отмечают, что гендерность языка — не столько грамматическая, сколько функционально-семантическая категория, иными словами, в контексте употребления грамматический род невольно приобретает смысловые черты «половых» различий. Особенно ярко это проявляется в феноменах языковой игры: построении метафор, сравнений, олицетворений. Н. Г. Бирюков сообщает, что «сексуализацию при олицетворении часто рассматривали в качестве добавочной функции рода, а И. А. Бодуэн де Куртене считал, что категория рода все время напоминает: "Memento sexus!"» [3].

К тем же выводам приходит Г. М. Нуруллина: «Неодушевленные существительные, которые на уровне языковой системы не обладают денотативным значением рода, как бы приобретают это значение на уровне художественной речи» [4]. Художественное переосмысление грамматических родовых окончаний провоцирует появление двойственного характера смысловых связей, что порождает двусмысленность и становится основой языковой игры.

В качестве примера грамматического олицетворения рассмотрим традиционные русские загадки: «Красна девица сидит в темнице, а коса на улице» (морковь); «Сидит дед, во сто шуб одет. Кто его раздевает, тот слезы проливает» (лук). Здесь мы сталкиваемся отнюдь не с феноменом воображаемого подобия, как это бывает в других загадках («Вокруг озера камыш растет» — глаза и ресницы), а именно с влиянием грамматического рода на восприятие тех или иных объектов окружающего мира.

Другим примером сексуализации неодушевленных существительных становится их использование в жанре анекдота. Н. Г. Бирюков замечает: «Анекдот, основанный на персонификации, обладает комической экспрессией, если есть соответствие в грамматическом роде у слов, называющих уподобляемые предметы» [5]. В случае подобного употребления неодушевленных существительных в их значении появляется дополнительный семантический компонент:

— Один артист сказал на своем юбилее: «Когда приходит старость, надо подойти к ней, поцеловать у нее ручку и сказать: "Мадам, я рад, что вы пришли, могли бы ведь и не встретиться"».

— Муж звонит жене: «Дорогая, я на конференции, у нее и заночую».

Не менее интересно обыгрывается грамматический род слов, обозначающих предметы, в частушках:

Посевная наступила,

Вышел трактор из ворот,

А комбайн ему навстречу

Тихо сеялку везет.

Как видно, традиционные жанры фольклора — загадки, анекдоты, частушки, а также пословицы, песни, сказки — отлично улавливают грамматическую двусмысленность категории рода, используя ее для создания тех или иных образов. Подобное встречается и в литературной поэтической речи. В русской поэзии нередко можно увидеть олицетворение березы или рябины, представляющих женщину, дуб или тополь при этом метафорически воплощают мужские образы, например, богатыря или солдата. Интересно отметить, что образ зимы в русской культуре традиционно ассоциируется с пожилой женщиной, в то время как в татарском языке, где нет категории рода, слово «кыш», обозначающее зиму, ассоциативно связано с антропоморфным образом сурового мужчины или старика.

Своеобразная гендерность накладывается даже на представления о городах, чему всегда найдутся видимые подтверждения. Москва — мать городов русских, Петербург — отец. Любопытно, кстати, что первоначально, в «Повести временных лет», матерью русских городов называется Киев, ведь в летописи речь идет о IX веке. Однако не удивительно, что на месте Киева оказалась Москва — не только по политическим, но и по грамматическим причинам.

Уже Н. В. Гоголь отлично уловил значимое для русской культуры гендерное противопоставление Москвы и Петербурга: «Москва женского рода, Петербург мужеского. В Москве все невесты, в Петербурге все женихи. Петербург наблюдает большое приличие в своей одежде, не любит пестрых цветов и никаких резких и дерзких отступлений от моды; зато Москва требует, если уж пошло на моду, то чтобы во всей форме была мода: если талия длинна, то она пускает ее еще длиннее; если отвороты фрака велики, то у ней, как сарайные двери» [6].

Попытки ученых найти ответ на вопрос о появлении категории рода в языке относятся еще к античности. Так, грамматик Дионисий Фракийский уже различает род и пол: он отмечает, что греческие слова ή χελιδών «ласточка» и ό άετός «орел» грамматически относятся к разным родам, но по смыслу обозначают птиц обоих полов — как самца, так и самку, — в данном случае артикль, несмотря на свою родовую форму, не указывает ни на какой пол. Оба слова ученый относит к общим, или «безразличным» [7], именам.

Интересно, что категория рода в античности образовывалась непоследовательно. В древних памятниках встречаются обозначения одушевленных существительных, где признак «пола» выражается не в самом существительном, а в сопровождающем его атрибутиве (прилагательном): αρσην θεός («мужеское божество»), θήλεία θεός («женское божество»). В латинском языке таким атрибутивом могли выступать местоимения «hic» («этот») и «haec» («эта»): hic canis — кобель, haec canis — сука. В доклассической латыни к обозначениям животных или людей могли добавляться обозначения «mas» («самец») и «femina» («самка»): так, слово «агнец» звучало как «agnus mas», волчица, которая вскормила Ромула и Рема, называлась «lupus femina», а понятие «гражданка» у Плавта было выражено словосочетанием «civis femina».

М. Я. Немировский считает, что такой способ обозначения оказался неудобен своей громоздкостью и сложностью, и потому как греческий, так и латинский языки пошли по пути упрощения: стала активно развиваться морфологическая категория противопоставления мужского и женского рода. Это развитие проходило двумя путями: 1) изменением окончаний имен существительных (σύνευνος — супруг, σύνευνα — супруга; lupus — волк, lupa — волчица), 2) удлинением основы с помощью суффикса (λέων — лев, λέαινα — львица; victor — победитель, victrix — победительница). Третьим способом различения родов является использование слов с разными основами: frater — брат, soror — сестра; senex — старик, anus — старуха.

Немировский цитирует Н. Я. Марра, который полагал, что «первобытное человечество полом — как полом — при сложении своего мировоззрения не интересовалось» [8]. Ученый подчеркивает, что в индоевропейских языках различение даже одушевленных существительных по мужскому и женскому роду происходило непоследовательно, и первым способом всегда становились варианты прибавления к общему слову каких-либо дополнений: атрибутивных слов, артиклей, суффиксов и т. д. В пример он приводит термины родства и обозначения животных, которые во многих языках «создавались без учета различия полов» [9]. По мнению лингвиста, обозначение пола людей в языке — и вслед за ним категория грамматического рода как таковая — появилось лишь тогда, когда это различие было культурно осознано, когда этого потребовали изменения в общественных и экономических отношениях, то есть на довольно позднем этапе развития общества — в первом тысячелетии до н. э.

Подобная концепция «асексуальности» языка на первых этапах его зарождения противоречит психоаналитической теории Х. Шпербера, который, напротив, утверждал, что уже при возникновении языка сексуальные мотивы играли большую роль. Ученый видит в основе зарождения человеческой речи необходимость взаимодействия мужчины и женщины в процессе совокупления: «Сексуальное возбуждение самца выражается в звуках, на которые самка реагирует приближением» [10].

Шпербер доказывает это положение, анализируя происхождение обозначений многих предметов от слов, имеющих семантический компонент сексуального происхождения (связь с половым актом, обозначением гениталий и т. п.), в греческом, немецком, славянских языках. Прежде всего таковыми оказываются первобытные орудия труда и быта: ступка, плуг, молот — а также сами глаголы, выражающие первые действия: пахать, копать, молоть, толочь, резать. Работа с орудиями, по мнению ученого, ассоциировалась у людей с изображением и ритмом сексуальных актов, и потому при работе возникали аффекты и звуки, схожие с аффектами и звуками в процессе сексуального взаимодействия. Таким образом, Шпербер резюмирует: «Все признаки указывают на то, что нам приходится видеть в сексуальности один из или, пожалуй, скорее, главный корень языка» [11]. Если принимать во внимание эту психоаналитическую гипотезу, то представление об изначальной «асексуальности» существительных, которые лишь впоследствии разделились на различные роды, ставится под сомнение.

Также можно упомянуть исследования З. Фрейда, который полагал, что остатки первобытных представлений прекрасно сохранились в современном языке. Описывая анимизм как первое мировоззрение человечества, Фрейд отмечает, что многое из него «сохранилось в современной жизни — либо в обесцененной форме суеверия, либо в качестве основы нашего языка, верования и философствования» [12]. Согласно этой концепции, язык должен отражать специфику восприятия первых людей, которые (нарциссически) мыслили окружающий мир по своему образу и подобию — например, наделяли человеческими свойствами и чертами окружающие предметы, животных, растения и природные явления — и потому не могли не обратить внимания на очевидный факт биологического различия полов.

Вопрос о том, как соотносятся между собой род и пол, особенно неодушевленных существительных, до сих пор остается в науке открытым. Помимо античных грамматиков, к нему обращались французские лингвисты эпохи романтизма. В XVIII веке ученые сошлись на том, «что категория рода обязана своим возникновением попыткам первобытного человека объяснить явления окружающей действительности с точки зрения антропоморфности и, таким образом, переносу понятия пола на явления окружающий действительности. Как правило, считалось, что те явления или предметы, которые воспринимались первобытным человеком как активные, обладающие силой, внушительными размерами или как несущие угрозу, наделялись мужским грамматическим родом, а те предметы или явления, которые воспринимались как хрупкие, пассивные, а также обладающие привлекательностью, наделялись женским грамматическим родом» [13].

Подобная теория отчасти соотносится с обозначенной выше психоаналитической концепцией происхождения языка (и различия полов как оппозиции активности/пассивности), но противоречит лингвистическим постулатам о немотивированности связи означающего и означаемого в языковом знаке (как мы показали в начале статьи, существительные, относящиеся в русском языке к женскому роду, во французском могут относиться к мужскому, что не имеет никакого отношения к их значению или внешнему виду обозначаемых ими предметов). Однако если рассматривать ее с оговоркой на специфику восприятия тех или иных вещей представителями того или иного народа, то можно попробовать постфактум обнаружить основания привнесения в значения неодушевленных существительных семантики пола.

Некоторые современные лингвисты отмечают похожие тенденции, правда, уже по отношению не к происхождению категории рода, а, скорее, к его актуализации носителями языка в рамках создания олицетворений и метафор: «Коннотативный компонент грамматического значения рода включает в себя образные, эмоционально-оценочные и стилистические элементы. При этом образно-ассоциативная и оценочная части коннотативного компонента связаны с актуализацией таких признаков внеязыковых реалий, как большой, сильный, активный, мужественный, обладающий положительной оценкой (когда денотат репрезентируется субстантивом мужского рода) или небольшой, слабый, пассивный, женственный, имеющий негативную оценку (при обозначении денотата с помощью существительного женского рода)» [14]. Примером подобных сопоставлений являются, опять же, художественные образы: «Хлеб — батюшка, вода — матушка» (русская пословица). Но здесь мы вправе задаться риторическим вопросом — что первично: свойства предмета или специфика его восприятия через призму «черт», предписываемых культурой тому или иному полу?..

К вопросу соотнесения рода и пола в ХХ веке обращались французские ученые Ж. Дамурет и Э. Пишон, в многотомном исследовании «От слов к мысли: исследование грамматики французского языка» переосмыслившие многие феномены французского языка с точки зрения психоанализа. Они поддерживают теорию, что первоначальной связи между полом и родом не существует, но соглашаются со следующим постулатом: с синхронической точки зрения мы имеем дело с тем, что классификация по роду становится способом олицетворения вещей. Дамурет и Пишон вводят понятие «sexuisemblance» [15], что можно перевести как «полоподобие», или «полокажимость», — уподобление слов, обозначающих неодушевленные существительные, по полу. Таким образом, речь идет о миметичности языка по отношению к действительности, к обнаружению различия полов.

По мнению исследователей, женский род обладает чертами пассивности, но в то же время несет в себе заряд потенциального материнства, энергии рождения, которая позволяет ее обладателю переизобретать порядок действий по отношению к действительности. Мужской род, напротив, имеет значение источника активной, независимой и непредсказуемой деятельности, при этом он может реализовывать тенденцию к «нейтральным» выражениям, в то время как женский род всегда оказывается маркирован. Видение мира, которое язык предлагает говорящему, бессознательно ассоциируется у того с сексуализацией, приданием пола тем или иным вещам по подобию (так работает механизм «sexuisemblance»).

В качестве примера рассмотрим описание слова «море», данное Дамуретом и Пишоном: «Море изо дня в день меняет свой облик, как женщина, оно находится в подвижном настроении, как симпатичная, своенравная, привлекательная, опасная и коварная красотка. Город, который тратит на него свой отпуск, влюблен в него; оно также является смертоносной любовницей моряка» [16]. Следует отметить, что во французском языке «море» относится к женскому роду, и потому при переводе на русский язык возникает момент непонимания, несоответствия образа моря и ветреной девушки, так как русская культура скорее тяготеет к маскулинному образу «моря-окияна». Получается, что отнесение существительных к тому или иному роду в большей степени отвечает за восприятие мира, нежели за его объяснение. Как пишет С. Матье, «метафорический процесс, созданный за счет производящей силы языка, будет предлагать (или даже навязывать) таким образом каждому говорящему "сексуальное" (половое) видение мира» [17].

Этим же объясняется актуализация связки род—пол в фольклорных произведениях, примеры из которых мы приводили выше. Отдельно рассмотрим следующее сопоставление: луна во французском языке (la lune) и солнце в немецком (die Sonne) в художественных изображениях обычно феминизированы, так как обозначения этих понятий относятся к женскому роду, в то время как солнце во французском (le soleil) и луна в немецком (der Mond) — маскулинизированы, хотя, казалось бы, это аналогичные пары понятий. В русской культуре в изображениях пары луна/солнце луна приобретает черты женского облика, а солнце — мужского, однако в паре солнце/месяц солнце нередко феминизировано, что, скорее всего, обусловлено грамматической неопределенностью этого слова, которое относится к среднему роду, что может трактоваться по-разному в зависимости от контекста.

Любопытно, что в русском языке, как правило, именно слова со значением «женскости» каким-то образом выделяются, отличаются от слов мужского рода, которые по умолчанию занимают место «нулевой точки отсчета». Например, «женскость» может выражаться с помощью суффиксов (учитель-ниц-а, машинист-к-а). Существительные мужского рода рассматриваются лингвистами как «лишенные сами по себе указания на половую принадлежность» [18], или нейтральные (в терминологии Дамурета и Пишона).

В искусственных языках, таких как язык идо, была попытка обойти подобное положение дел. Слово без специальных суффиксов в нем предлагалось применять для обозначения обоих полов (frato ‘брат и сестра’), а для образования как мужского, так и женского рода — использовать отдельные суффиксы (fratulo ‘брат’, fratino ‘сестра’).

Однако то, что искусственные языки рассматривают как задачу, которую нужно решить, в живых индоевропейских языках по умолчанию воспринимается как должное, что приводит к большому количеству вопросов. Так или иначе, многие языки демонстрируют неравнозначность, неэквивалентность «женского» и «мужского». И здесь интересно сопоставить лингвистические данные с психоаналитической теорией, которая рассматривает женщину как «другой пол».

При обращении к работам первых психоаналитиков, занимавшихся женской сексуальностью, может сложиться впечатление, что в их основе лежит идея о неполноценности женщины: из-за обнаружения собственной кастрации, делающей ее «ущербной» по сравнению с мужчиной, женщина испытывает зависть к пенису, пытается восполнить эту нехватку различными путями (например, желая получить ребенка) или сместиться со своей позиции на мужскую, демонстрируя наличие воображаемого фаллоса [19].

Получается, что язык каким-то образом сглаживает эту мифическую обделенность и идет совершенно иным путем. Поэтому нам представляется интересным рассмотреть специфику образования женского рода через концепцию психоаналитика Д. Ривьер, которая рассматривает женственность, конституируемую в логике маскарада.

Таким маскарадом может стать соответствие критериям и требованиям «феминного» образа, принятого в данной культуре, которое скрывает перед мужчинами наличие у женщины «воображаемого фаллоса» — образования, компетентности, высокого уровня интеллекта и т. д. Такие женщины — «отличные жены и матери, способные домохозяйки; они поддерживают социальную жизнь и помогают культуре; у них нет недостатка в феминных интересах, например к своему внешнему виду, и когда нужно, они к тому же могут найти время сыграть роль преданных и бескорыстных заместителей матери в обширном кругу родственников и друзей. В то же время они выполняют обязанности своей профессии, по крайней мере, так же, как обычный мужчина» [20].

Здесь женственность предстает как некий излишек, как своего рода личина, маска, позволяющая поддерживать социальную игру мужского/женского на уровне внешних несоответствий. Потому что осознание «внешних» несоответствий — это основа представлений о различии полов. Начинается все с физиологии, с обнаружения отсутствия у девочки пениса, а заканчивается ханжескими спорами на тему «долженствования» мужчин и женщин.

«Женственность можно принять и носить как маску, — пишет Ривьер, — и для того, чтобы скрыть обладание маскулинностью, и чтобы предотвратить ответные меры, ожидаемые в случае, если она обладает ею. <…> Теперь читатель может спросить, как я определяю женственность или где я провожу грань между подлинной женственностью и "маскарадом". Однако мое предположение заключается в том, что нет никакого такого различия, фундаментально или поверхностно это одно и то же» [21].

Удивительный вывод, к которому приходит Ривьер, в середине ХХ века получит подтверждение в теории перформативности гендера Д. Батлер. В рамках этой теории гендер рассматривается как социальный конструкт, набор характеристик, который каждая культура по-своему предписывает иметь биологическим мужчинам и женщинам, чтобы постоянно подчеркивать это биологическое различие. Гендер относится к полу примерно таким же образом, как означающее относится к означаемому: их связь произвольна, ничем не мотивирована, кроме определенных историко-культурных предпосылок, и мы не можем найти ту самую точку на линии истории, где они прикрепились друг к другу. В то же время в синхроническом срезе для «носителей» гендера, как и для носителей языка, гендер воспринимается как закон, как намертво спаянные стороны языкового знака, как то, что естественно, природно, натурально, и одновременно — парадоксальным образом — как то, что необходимо постоянно поддерживать.

Как нам представляется, вопрос о соотношении рода и пола в истории языка повторяет логику открытия различия полов в психической истории субъекта: ребенок сталкивается с биологическим различием мальчиков и девочек, с чем-то конституционально данным, тем, что приходит как «внешнее», но задним числом прописывается как «внутреннее». Как объяснить, как выразить это фундаментальное различие, которое в действительности носит исключительно символический характер? Здесь на первый план выходят функции фантазма: пол становится на место означаемого, к которому пристегивается означающее гендера, прописанное культурой как в позитивной, так и в негативной форме (в том, что до́лжно и не до́лжно делать/думать/говорить «мужчинам» и «женщинам»).

То же самое происходит и в истории языка: возникновение категории рода в развитии языка так или иначе связано с обнаружением различия полов первыми людьми и приданием этому значимости. Первоначально слова, обозначающие представителей различных полов, маркируются с помощью дополнительных признаков (как что-то внешнее), но постепенно принцип разделения на мужской и женский род интроецируется, включается внутрь морфологического состава слов (в виде суффиксов, окончаний, разных основ) и распространяется на всю категорию имен существительных, вне зависимости от одушевленности и неодушевленности.

Таким образом, в настоящее время мы имеем дело с двумя интересными феноменами, передающимися от поколения к поколению: 1) тем, что действует «sexuisemblance» — происходит сексуализация явлений окружающего мира, влияющая на наше восприятие; и 2) тем, что именно женский род, как правило, оказывается маркированным, по крайней мере среди одушевленных существительных, словно слова повторяют механизм социальной стратегии женственности как маскарада [22].

В заключение можно сказать, что перевод феномена различия полов из биологической плоскости в психическую, который довершил Ж. Лакан, позволяет психоаналитикам говорить, что пол не является ни означаемым, ни означающим, он является той самой чертой, которая запускает возможность различий в символическом регистре. Но при этом задним числом он образует подобие языкового знака, того, что имеет смысл, всегда уже субъективный и в то же время культурно обусловленный. И эту обусловленность, а также ее восприятие (или неприятие) носителями языка, особенно интересно изучать через призму психоанализа.

 

Вероника Беркутова

Статья опубликована: Беркутова В. Черта пола в языке: к вопросу о мужском/женском // Лаканалия. 2019. № 31. С. 66—77.

Ссылка на номер журнала в формате .pdf.

 

Сноски и примечания:

 

[1] Существуют интересные гипотезы, почему так произошло. Одна из них гласит, что «мужья-французы заставляли своих жен-индианок делать всю работу, и оттого-то в мичиф глаголы оказались индейскими»; согласно другой, «французы учили своих жен французскому, показывая на предметы и называя их, и потому те овладели существительными, но не глаголами» (Сто языков. Вселенная слов и смыслов. М.: Издательство АСТ, 2018. С. 110).

 

[2] Кронгауз М. А. Sexus, или Проблема пола в русском языке // Русистика. Славистика. Индоевропеистика. Сборник к 60-летию А. А. Зализняка. М.: Издательство «Индрик», 1996. С. 511.

 

[3] Бирюков Н. Г. Коммуникативное преломление грамматической категории рода существительных // Научная мысль Кавказа. 2010. № 3. С. 157.

 

[4] Нуруллина Г. М. К вопросу о метафоризации категории рода в русском языке // Филология и культура. 2013. № 1 (31). С. 96.

 

[5] Бирюков Н. Г. Указ. соч. С. 158.

 

[6] Гоголь Н. В. Петербургские записки 1836 года // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: в 14 т. Т. 8. Статьи. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 177.

 

[7] Немировский М. Я. Способы обозначения пола в языках мира // Памяти академика Н. Я. Марра (1864—1934). М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1938. С. 197.

 

[8] Марр Н. Я. Родная речь — могучий рычаг культурного подъема. Л.: Ленинградский восточный институт им. А. С. Енукидзе, 1930. С. 42.

 

[9] Немировский М. Я. Указ. соч. С. 220.

 

[10] Шпербер Х. О влиянии сексуальных моментов на образование и развитие языка. Ижевск: ERGO, 2012. С. 16.

 

[11] Там же.

 

[12] Фрейд З. Тотем и табу // Фрейд З. Вопросы общества и происхождение религии. М.: ООО «Фирма СТД», 2007. С. 366.

 

[13] Гаффаров А. А. Историческое изменение взглядов на категорию рода имен существительных // Вопросы педагогики. 2017. № 4. С. 14—15.

 

[14] Хайрутдинова Г. А. Категория рода существительных в зеркале типологии языковых знаков // Филология и культура. 2015. № 1 (39). С. 101.

 

[15] Mathieu C. La sexuisemblance: théorie, discours et actualité [Электронный ресурс] // Semen. 2018. № 43 (Le rituel politique en discours). URL: https://journals.openedition.org/semen/10723 (дата обращения: 28.02.2019).

 

[16] Damourette J., Pichon É. Des mots à la pensée. Essai de grammaire de la langue française. T. 1. Paris: D’Artrey, 1930. P. 371—372.

 

[17] Mathieu C. Op. cit.

 

[18] Русская грамматика. М.: Наука, 1980. Т. 1. С. 201.

 

[19] Разумеется, такое представление о женской позиции сохраняется только до тех пор, пока в психоаналитической теории не возникнет постулат о том, что фаллос не принадлежит ни женскому, ни мужскому полу, — он вообще не имеет прямого отношения к физиологии.

 

[20] Ривьер Д. Женственность как маскарад // Ривьер Д. Ревность и женское. Ижевск: ERGO, 2014. С. 9.

 

[21] Там же. С. 12.

 

[22] Сейчас, когда в культуре идет активный пересмотр гендерных представлений о мужском и женском, полем битвы становится сам язык. Возникает вопрос, действительно ли слова мужского рода являются гендерно нейтральными? И если да, то почему? А если нет, то как обозначить женщин, которые стали реализовывать себя в профессиях, некогда доступных лишь мужчинам? «Женщина-президент», «женщина-профессор», «женщина-автор» (возврат к «внешнему» типу пристежки различий) или «президентка», «профессорша», «авторесса» (использование интроекции, внутренних ресурсов слова)? Интересно, что и в том, и в другом случае вопрос о маркированности женского сохраняется.